По стенам — не просто оружие. Оно дышало. Мечи — с выгравированными именами мёртвых владельцев. Копья — с древками, обмотанными человеческими волосами. Топоры — в крови, засохшей до чёрного. Ни одного дешёвого клинка. Ни одного «для упражнений». Здесь продавалось не оружие. Здесь продавалась смерть — перепроданная, пережитая, перекованная. И в углу, отдельно, как святыня — посохи. Деревянные, костяные, с металлическими наконечниками, с шипами, с вплетёнными в древко зубами. Один — с трещиной по всей длине, но из которой сочился тусклый, зелёный свет. Другой — с переплетением из чьих-то пальцев, будто высушенных и склеенных в единую опору. Лили почувствовала, как свет под её кожей дрогнул — не от страха. От тяги. Как будто что-то в этих посохах звало её. Заманивало.
Старик не сказал ни слова. Только медленно поднял руку — с перчатки упала чешуя шрама — и указал пальцем. Не на оружие. На неё.
— Possekh, — прохрипел он, голосом, будто кто-то режет горло по кости. — Ne s magiei. S bol’yu.
(«Ты не с магией. Ты — с болью.»)
Она подошла ближе — медленно, как будто каждый шаг был попыткой не разбить хрупкую границу между жизнью и смертью, между тем, что можно купить, и тем, что берётся кровью. Плащ треснул по шву от напряжения её движений. Шесть серебряных монет лежали в ладони — дрожащей, влажной от пота, но не от жары в лавке, а от осознания: это не рынок. Это — алтарь. Старик не ответил на её тихий, робкий шёпот: «Мне нужен посох». Он только смотрел. Глаз — мёртвый и живой одновременно. Голова его слегка наклонилась, как у зверя, унюхавшего страх. Потом — неспешно — он поднял руку, снял перчатку. И Лили увидела: под ней — не кожа. Не плоть. А нечто вроде окаменелого воска, переплавленного и вновь сформированного. Каждый палец был покрыт рунами, вжжёнными в кость, светящимися при каждом движении. Он указал на угол — где стоял посох. Один. Среди всех. Простой. Из тёмного дерева, почти чёрного, без украшений. Только на верхушке — вырезан символ: глаз, закрытый шрамом. Ни камня. Ни металла. Просто дерево. И трещина посередине, как будто его когда-то разбили… и склеили чем-то, что пульсировало под кожей, если смотреть долго.
Он поднялся. Не сел. Стоял — высокий, кривой, будто выкован из обломков нескольких тел. Подошёл к посоху. Взял посох и дал его Лили.
-Это все что я могу предложить за шесть серебряков.
Посох лег в её руку не как инструмент, не как оружие — а как продолжение кости, будто её тело наконец обрело недостающее звено, как если бы рука знала об этом древке всю свою жизнь. Он был тяжёлее, чем казался — не от веса дерева, а от того, что в нём было вплетено: трещина на середине пульсировала, как вена, и когда её пальцы сжали древко, по спине пробежал холод, резкий, как удар тока, а свет под кожей — впервые — не рванулся наружу, а опустился, собрался, словно нашёл себе дом. Шрам на бедре защипало. Медальон на груди стал тёплым. Она не оглянулась на старика. Он стоял у прилавка, не двигаясь, с пустой перчаткой в руке, и его мёртвый глаз, казалось, смотрел сквозь неё, в самое ядро её будущего — в то, что будет, когда посох впервые вонзится в плоть, когда свет вырвется не для исцеления, а для уничтожения.
Она шла по Грязной улице, и теперь город изменился. Не люди. Не запахи. Не толпа. А — ощущение. Каждый взгляд, падавший на неё, теперь скользил по посоху, задерживался, отскакивал. Она больше не была просто девушкой. Не просто сиротой. Не просто целительницей. Она была вооружена. И в этом городе — это меняло всё. Псы у бойни перестали лаять. Торговка с плетёной корзиной инстинктивно отступила в сторону. Даже солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь дым над крышами, падали иначе — не на неё, а вокруг, как будто сам свет боялся соприкоснуться с тем, что теперь шло по мостовой с посохом в руке.
Южные ворота возвышались — массивные, из чёрного камня, с ржавыми цепями, висевшими, как остатки казнённых. Они стояли у входа: Рен, перебрасывающий меч с руки на руку, Гарр — неподвижный, как стена, Сера — прислонившаяся к камню, с луком в руке, с прищуром, будто уже знала, что Лили придёт. Когда они увидели её — все трое замолчали. Не потому что испугались. А потому что почувствовали. Сера первой кивнула — не приветствуя. Признавая.