Он выпрямился резко, как будто только что вспомнил, что является лидером, и эта роль требует жеста, взгляда, пафоса, будто он уже стоит на сцене перед толпой, а не у разваливающихся южных ворот, где пахло мочой и ржавчиной. Рен обвёл всех взглядом — не спрашивающим, а повелительным, как будто его меч и болтливый язык уже превратили его в героя эпоса. Его рука легла на эфес, он слегка откинул голову, будто вдыхая ветер, полный славы, а не пыли. — Всё. Мы здесь. Все живы, все вооружены, все готовы к славе? — Он бросил этот вопрос в пространство, но глазами — только на Лили. Оценивающе. С вызовом. Её посох он заметил сразу, но не удивился. Только хмыкнул — коротко, с пренебрежением. Мол, «посох? Серьёзно?»
Гарр не ответил. Только кивнул — один раз. Тяжело. Как человек, который знает: чем меньше слов перед боем, тем дольше остаёшься в живых. Сера, не отрывая взгляда от горизонта, где начинался лес, обтянула тетиву лука, проверяя натяжку. — Готовы, если «готовы» означает «достаточно глупы, чтобы идти туда, где даже воры не оставляют трупов».
— О, да ладно тебе! — Рен махнул рукой, смеясь. — Это же разведка! Не штурм армии демонов! Мы подкрадёмся, посмотрим, сколько их, чем едят, может, даже шкуру снимем с одного — и назад! А потом, — он обернулся к Лили, — ты, целительница, полечишь нас от укусов комаров, и мы разделим золото, как настоящая команда.
Лили не ответила. Только сжала посох. Крепче. И в этот момент — впервые — свет в трещине древка вспыхнул. Тускло. Но заметно. Как отклик. Как предупреждение. Рен замолчал. На мгновение. Потом, не желая показать, что что-то пошло не так, хлопнул себя по бедру и рявкнул: — Тогда пошли! Время не ждёт! — и шагнул вперёд, в пыль, в тень, в неведомое. Остальные двинулись следом. А Лили — последней. Но не потому что боялась. А потому что знала: иногда тот, кто идёт сзади, — не потому что боится, — но потому, что видит всё. Видит, как трещина в посохе пульсирует в такт её дыханию, как свет под кожей теперь не рвётся наружу, а течёт — по венам, по костям, по мышцам — как кровь, превращённая в огонь. Видит, как следы их шагов остаются в пыли, но её — глубже. Как будто земля признаёт. Как будто помнит.
Они шли по грунтовой дороге, ведущей в лес, где деревья смыкались над головой, будто врата в иной мир — тёмный, влажный, наполненный шелестом, который не был ветром. Гарр замедлил шаг, оглядывая окрестности, рука на щите. Сера уже сняла лук, держала его наперевес, глаза — не просто бдительные, а уже в бою. Рен смеялся, но смех стал реже, короче, как будто сам воздух давил на гортань. И только Лили шла — без страха, без напряжения. С посохом. С тишиной внутри. Она не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя — готовой. Не к исцелению. Не к побегу. А к тому, что случится, когда свет вырвется не по воле жреца, не по приказу, а по её собственной воле. Когда она перестанет быть сиротой. Перестанет быть оружием. И станет — оружием, которое выбирает, кого сжечь.
А в глубине леса — где гоблины не просто ждали, а молились — что-то в древних костях под землёй дрогнуло. Что-то отозвалось на пульс в трещине посоха. Что-то, давно забытое, узнало её.
Глава 3. Гоблины.
Солнце висело в зените — не как источник света, а как пыточный инструмент, прожигающий тени, вынуждающий каждую трещину в камне, каждый след на земле открыться наружу, без укрытия, без лжи. Развалины возвышались перед ними — не просто руины, а обломки чего-то большего: стены из чёрного, пористого камня, вросшего в землю, как кости мёртвого бога, обломки арок, подпиравшие небо пальцами разрушенных колонн, пол, покрытый мхом и чем-то сухим, похожим на пепел, но слишком тяжёлым для пепла. Воздух пах металлом и кровью. Давней. Засохшей. Пропитавшей каждый камень. Сера остановилась первой — не резко, а плавно, как кошка, чуящая вибрацию под лапами. Её пальцы сжали лук, но она не натянула тетиву. Пока. Гарр пристроился у стены, щит — перед телом, меч — наготове. Рен, всё ещё державшийся за образ героя, бросил взгляд назад — на Лили. — Ну что, целительница? Готова видеть, как настоящие воины работают?
Она не ответила. Только встала чуть позади, но не за ними — рядом. Посох опустился на землю, и в тот же миг трещина в древке вспыхнула — тускло, один раз, как сердцебиение. Что-то под землёй отозвалось. Тонко. Глухо. Как звон разбитого колокола под водой. Лили почувствовала это в костях: не в ушах, не в разуме — в мозгу, в позвоночнике, в крови. Там, внизу — не просто гоблины. Что-то другое. Что-то, что не должно было оставаться живым. Её пальцы сжались сильнее. Свет под кожей потянулся к посоху, как будто древко стало сосудом, в который можно было слить яд, чтобы не умереть самой.