— Простолюдинка? — хрипит первый стражник, его пальцы сжимаются на мече, глаза сужаются. — У простолюдинок не светится кожа под бинтами. У них не оставляют следы света под ногами. — Он делает шаг к ней, тень его шлема падает на лицо Лили, будто клетка. — Ты из храма. Беглая. — Голос уже не просто подозрение — приговор. — Герцогиня платит за таких. Живыми.
— Да брось ты, — смеётся второй, его рука уже тянется, не к оружию, а к подолу её плаща, пальцы, жирные от мяса и вина, хватают ткань, дергают вниз, обнажая бедро, где бинт пульсировал, как сердце, но вдруг перестал.Он увидел ее бедро, и в этот момент он замирает, глаза расширяются. — Ох… боги… — Он не отдергивает руку. Наоборот — пальцы скользят вверх, по внутренней стороне бедра, по напряжённой мышце, к самому краю бинта. — Да ты вся горишь, девка… — шепчет он, уже не насмешливо, а хрипло, жадно. — Может, не в храм тебя возвращать… Может, сначала самим проверить, на что способна светлая…
Старший стражник резко хватает младшего за запястье, с такой силой, что тот вскрикивает, отдергивает руку, как будто обжёгся. Щелчок доспеха — звук властный, отрезвляющий. Но пьяный стражник не отступает, его глаза всё ещё прикованы к обнажённому бедру, к пульсирующему бинту, к тому, как под кожей Лили бегают тонкие золотистые волны, будто свет борется с темнотой изнутри. — Остынь, — рычит старший, — ты на службе. Не в публичном доме.
— Да ты сам смотришь, как заведённый! — огрызается младший, потирая запястье, но голос уже не такой наглый. — Она же не простая! Видишь, как светится? Это не дешёвая магия с улицы — это чистый огонь. Таких не сдают герцогине… таких держат при себе. — Он поворачивается к Лили, губы растягиваются в жадной ухмылке. — Скажи, светлая… ты умеешь исцелять? Или… только разогревать?
— Заткнись, — глухо бросает старший, но и его взгляд не отрывается от её тела. Он делает шаг вперёд. Один. Медленный. Намеренный. — Ты не пройдёшь, — говорит он, уже не как страж, а как охотник. — Пока не покажешь, что у тебя под этим одеянием. Всё. До последней нитки. — Его голос груб, но в нём — не гнев. Жажда.
Тело будто окаменело, но внутри — буря: сердце рвёт грудь, дыхание сбивается, пальцы ног впиваются в брусчатку, искры света просачиваются сквозь поры, невольно, против воли — магия реагирует на страх, как зверь на запах крови. Лили медленно отступает, но стена за спиной — не кирпич, а напряжение, толпа, что больше не отступает, а замирает, будто ждёт зрелища: кто-то бросит монету, кто-то зааплодирует, когда начнётся раздевание. Её руки дрожат, пальцы судорожно тянутся к краю плаща, будто хотят прикрыться, но останавливаются — нельзя показывать слабость, нельзя показывать страх. Нельзя дать им понять, что она боится не просто пальцев, а того, что они сделают с её светом, с её телом, с её сутью. — Я не боюсь вас, — выдавливает она, голос ломается, но не падает. — Я не из храма. Я — никто.
— Никто не светится, — шепчет старший, шагая вперёд, снимая перчатки один за другим, бросая их на землю с глухим стуком. — Никто не оставляет следы света. Никто не прячет шрамы магии под бинтами. — Он хватает край её плаща, резко дёргает. Ткань рвётся. Под ней — белое одеяние, пропитанное светом, обтягивающее грудь, талию, бёдра. Влажное от пота, от страха, от напряжения. — Раздевайся. Сама. Или мы сделаем это за тебя.
— Да смотри, как дрожит! — смеётся младший, но в смехе — напряжение, он уже не пьян, он возбуждён, его рука скользит к поясу, не к мечу. — Может, она целка? Такие, как она, часто остаются чистыми для ритуалов. — Он делает шаг, огибает её, прижимается спиной к спине, дыхание горячее, липкое, падает на шею. — Давай проверим, светлая? — Его руки тянутся к поясу её одеяния.
Тяжёлые двери башни распахнулись с глухим скрежетом, и появился он — командир, в доспехах чёрного железа, отполированных до зеркального блеска, словно в них отражалась не улица, а тень самого города. Его шаги не грохотали — они вибрировали, как удары колокола, заставляя толпу отступить, будто волна разошлась от его сапог. Лицо его было скрыто под шлемом с резным золотым гребнем, но глаза — холодные, серые, как у волка — сразу нашли Лили. Он не смотрел на её тело. Он смотрел в глаза. И увидел то, что стражники проглядели: не страх. Не слабость. А искру бунта, зажжённую глубоко внутри, как последний уголёк перед бурей.