Она подбежала не сразу. Сначала — шок. Она смотрела на кровь, на гоблинов, которые исстекали кровью, на оружие в крови. Резкий запах крови и плоти был ей не знаком. Она испугалась. Но потом — крик. Рен. На земле. Кровь, стекающая по икре, уже пропитавшая кожаный доспех, уже капающая в пыль, где мгновенно впитывалась, оставляя тёмные пятна, похожие на глаза. Лили опустилась на колени. Посох в её левой руке вспыхнул — не ярко, но глубоко, как будто внутри древка загорелся уголь. Она прижала ладонь к ране. Не просто к коже. Прямо в мышцу. И рванула магию. Не так, как учили в храме — не медленно, не молясь, не страдая в тишине. Она вырвала свет изнутри, как нож из ножен, и вонзила его в плоть Рена. Он закричал — не от боли, а от ощущения: будто его тело прожигают раскалённым железом. Мышцы под пальцами Лили судорожно сокращались. Кожа шипела. Обугливалась. Затягивалась. Кровь не просто останавливалась — втягивалась обратно, как будто её никогда не было. Рубцы, чёрные и глянцевые, покрывали икру, будто на коже выросла новая, неживая ткань. Это было не исцеление. Это было перековка. Живого — в выжившего.
Рен дышал хрипло. Глаза — расширены. Он смотрел на неё, как на демона. Гарр отступил на шаг. Только Сера стояла спокойно, её взгляд — между Лили и посохом, между светом, ушедшим обратно под кожу, и чёрными следами на теле Рена.
Чернота начала исчезать — не вспышкой, не резко, а как будто сама плоть выталкивала её из себя, как яд из раны: мелкие капли тьмы выступали на коже, словно пот, и тут же испарялись в солнечном свете с тихим шипением, оставляя после себя лишь слабый запах гари и чего-то древнего, запретного. Под этим исчезновением проступала новая кожа — бледная, розоватая, почти детская, но живая. Рубец остался — тонкий, ровный, как шрам от скальпеля, — память, но не угроза. Рен смотрел на свою ногу, не веря. Он коснулся её пальцами, медленно, осторожно, как будто боялся, что боль вернётся при прикосновении. Но не вернулась. Только слабое покалывание — как после удара молнии, давно прошедшего. Боль ушла не рывком, а отступила — как волна, что накрыла берег, пожрала песок, разрушила всё на своём пути, но в итоге сдалась, откатилась, оставив после себя только влажность и тишину. Он поднял голову. Посмотрел на Лили. В его глазах не было благодарности. Было что-то иное. Что-то, похожее на страх. Уважение. Осознание: она не просто целитель. Она — переплавляющий огонь. То, что лечит, не касаясь молитв. То, что возвращает к жизни — через боль.
— Ты — дерьмо в железе, — процедила Сера, и прежде чем Рен успел ответить, её ладонь хлестнула по его лицу с такой силой, что голова мотнулась вбок, а в воздухе остался резкий звук пощёчины, как выстрел из короткого кнута. Она стояла над ним, всё ещё на коленях, но теперь — не целитель, не тень, а судья. Её пальцы были в зелёной крови, лицо — в пыли и копоти, но глаза — чистые, острые, как лезвие. — Если бы ты держал свой рот на замке, как положено живому, а не мёртвому, — её голос понизился до шипения, — мы бы уже видели, сколько их, где спят, где хранят оружие. А не таскались тут, как шумная свора пьяных псов, оставляя за собой крики и кровь!
Рен прикоснулся к щеке, на которой проступали красные следы пальцев. Он хотел возмурлыться, хотел вскочить, хотел ударить — но не посмел. Не из страха перед ней. А потому что увидел: Гарр кивнул. Молча. Согласился. А Лили… Лили даже не посмотрела. Только повернула голову к развалинам, к теням внутри, где шевелилось что-то — не движение, а ощущение: слежки. Ожидания. Сера шагнула к нему, встала вплотную, так близко, что её дыхание касалось его уха. — В следующий раз, — прошептала она, — если из-за тебя один из нас умрёт — я не стану ждать. Я прикончу тебя первой. Понял?
Он кивнул. Медленно. Без вызова. Без улыбки. Только скулы напряглись, как у того, кто впервые понял: слава — это не меч. Это — тишина. И он её не заслужил.
Из развалин потянулся шёпот — не один голос, а множество, переплетённых в хриплый, мерзкий гул, как будто стена за стеной кто-то бормотал заклинания на языке, выкованном из стонов и костей. Тени начали двигаться — не просто фигуры, не просто силуэты, а нечто иное: гоблины вылезали из-под камней, из-под земли, из трещин в стенах, будто сами руины были их телом, будто они — не пришли, а выросли из этого места, как гниль на древнем дереве. Их было больше, чем казалось. Десять. Пятнадцать. Многие — с рваными тряпками, обмотанными вокруг рук и голов, в масках из черепов, с ржавыми кинжалами, с копьями, вырезанными из человеческих рёбер.
— Назад. Тихо. Как тени, — выдохнула Сера, уже отступая, не отводя глаз от расширяющихся проломов в стенах, где гоблины, вместо того чтобы броситься в атаку, замерли — не в страхе, а в ожидании, будто наслаждались моментом, когда жертвы чувствуют запах своей смерти. Она схватила Рена за плечо, резко, но не жестоко — достаточно, чтобы он понял: это не просьба. Приказ жизни.