Гарр действовал не как человек — как машина, выкованная из одной цели: выжить и дать другим шанс выжить за его спиной. Щит в его руках — не просто кусок дерева и металла, а стеной, выросшей из самого пола. Он развернулся одним движением, мощным, как удар топора, и встал спиной к Лили, блокируя узкий коридор сзади, где гоблины уже бежали, визжа, плюясь, срывая когтями камень. Первая стрела вонзилась в щит — с глухим стуком. Вторая — в плечо, но Гарр не дрогнул. Его тело — доспех. Его стойка — неподвижна. Он не видел, кого отбивает. Он знал — это смерть. А смерть не требует имён. Сера уже не целилась. Она стреляла — одна, вторая, третья стрела — без остановки, как будто её рука была частью самого лука, как будто тетива сама натягивалась, сама высвобождалась. Голова — визг — стрела в глаз. Рука — хват — стрела в горло. Грудь — крик — стрела в сердце. Тела падали, но другие перешагивали через них, как будто смерть была не преградой, а ступенью.
Спереди — давление. Рен стоял, как вкопанный, меч в обеих руках, но не для атаки. Для удара в нужный момент. Он смотрел на трёх лидеров — на палицу, на костыли, на пустые глаза. Он знал: если бросится — умрёт. Но если не бросится — тоже. Он прижался спиной к стене, как будто она могла защитить. Как будто не была живой. Один из лидеров — с проволочными пальцами — улыбнулся. Развил пальцы, как будто играл на невидимой арфе. Из трещин в полу полезли руки — не гоблинов. Маленькие. Искажённые. Слишком много суставов. Лили закричала — не от боли. От понимания. Это не просто руины. Это — храм. Живой. И они внутри его плоти.
Её посох вспыхнул снова — не для света. Для боли. Для разрушения. Она подняла его — и свет ударил в потолок, в стены, в пол, как крик, превращённый в пламя. Камень зашипел. Гоблины визгнули. Один взорвался. Второй загорелся. Третий — рассыпался в пыль.
Но из тьмы — пришли новые.
— Назад! Прорывайтесь к выходу! — закричала Сера, и её голос прозвучал не как приказ, а как обнажённая паника, вырвавшаяся сквозь дрожь тетивы, сквозь вой гоблинов, сквозь шипение магии, разъедающей плоть тварей. Она стреляла не переставая — стрела за стрелой, и каждая вонзалась в цель, как будто её лук помнил каждый вздох врага. Но их было слишком много. С каждой секундой — больше. Из трещин, из щелей, из-под камней — они лезли, как гниль из раны, как черви из трупа. Её колчан пустел. Пальцы уже кровоточили — от тетивы, от спазмов, от жажды убивать. Она не смотрела на товарищей. Она видела только цель, движение, смерть. — Не ждите! Не стойте! Бегите!
Гарр держал щит, но уже отступал — шаг за шагом, багровый след тянулся за ним по полу от раны на ноге, но он не чувствовал боли. Он чувствовал только давление. Их тела бились о щит, как волны о скалу. Он слышал, как кости ломаются. Как черепа проламываются. Но они не останавливались. Их не было жалко. Они были не врагами. Они были частью чего-то большего — как конечности живого храма, как пальцы, сжимающие глотку. Рен закричал — не от боли, а от отчаяния — и рубанул мечом вперёд, разрубив гоблина пополам по пояс, вырвав кишки в чёрной слизи, но тот всё ещё полз, смеялся, пытался укусить. Он был уже не человек. Даже не тварь. Он был ненавистью в плоти. Лили крикнула — но не словами. Магия вырвалась из неё, как рвота света. Посох вспыхнул, трещина расширилась, древко затрещало, как будто вот-вот развалится. Свет ударила в пол — камень взорвался вспышкой белого пламени, выбросив осколки, обжигающие плоть. Гоблины закричали — но не от боли. От ярости. От голода.
И тут она поняла — и остальные тоже: выход — не путь. Это ловушка. Там, куда они бегут, их уже ждут. Они идут не к свободе. Они идут к пищеводу.
Когда её пальцы сжали пустоту у пояса, когда колчан издал лишь глухой шелест пыли и обрывков ткани, Сера почувствовала, как холод пробежал по позвоночнику не от страха смерти — а от беспомощности. Она отбросила лук. Не потому что он был бесполезен. Потому что его вес теперь напоминал упрёк. Её руки метнулись к поясу — кинжал. Короткий, зазубренный, выкованный в ее деревне. Она встала спиной к Гарру, который всё ещё держал щитом проход, дрожащей спиной, в которой торчали три стрелы, не пробившие доспех, но рвущие плоть при каждом движении. Гоблины лезли, как из прорванной чумной бочки, с костяными пиками, с зубами, вырванными из челюстей прошлых жертв. Она рубила — быстро, жестоко, срезая пальцы, вонзая клинок в горло, в глаз, в ухо. Но их было больше. Всё больше.