Рен почувствовал удар — не в теле, а в ритме. Его меч скользнул по камню с резким, протяжным звоном, как будто стена засмеялась. Один миг. Один сбой. И этого хватило. Гоблины бросились вперёд — не просто атаковать. Захватить. Удержать. Первый вцепился в его руку зубами — прямо сквозь перчатку, в мышцу. Второй обхватил ногу. Третий прыгнул на спину, вонзил кинжал в плечо, не для убийства — для фиксации. Он крикнул — не от боли. От ужаса. Его меч выпал. Зазвенел по камню. Исчез под телами.
— Нет! — заорала Сера, но уже не могла подойти. Гарр упал на колено — щит треснул. Кишки одного из гоблинов обвились вокруг его ноги, как змеи.
Рен упал не с грохотом бойца, а с хлюпающим звуком тела, которому больше не принадлежит. Он не успел закричать — первый кинжал из бедренной кости вонзился ему в бок, второй — в плечо, третий — в бедро, но не для убийства. Для фиксации. Они пригвоздили его к полу, как жертвенное животное. Гоблины навалились сверху — не как враги, а как ритуал. Десятки рук. Десятки пальцев с обломанными когтями. Они рвали одежду, вгрызались в плоть, не ели — мучили. Кто-то вогнал кинжал в ладонь, пригвоздив руку к камню. Кто-то вырвал прядь волос с куском кожи. Кто-то — сел на лицо. Прижал. Держал. Чтобы не кричал. Чтобы дышал только через ноздри. Чтобы слышал. Чтобы понимал. И тогда — началось. Они не просто били. Они вставляли. Вгоняли в раны обломки костей, обломки черепов, куски ржавого металла, покрытые чёрной плесенью. Втыкали в глазницу палец с трещиной. Вбивали в ухо черепную фалангу.
То же самое — с Гарром. Его щит разлетелся на части. Меч выбили. Он упал на спину, и тут же три гоблина сели ему на грудь, на ноги, на шею. Один держал рот открыт, другой вгонял в горло кинжал — не до смерти. До предела. Пока не начал хрипеть. Пока не начал захлёбываться слюной и кровью. Потом вытащили. И вставили что-то иное — чёрный, изогнутый обломок, покрытый бороздками, как священный стержень. Гарр задёргался. Его глаза закатились.
Сера увидела это — и закричала. Но не от отчаяния. От понимания: они не умирают. Они присоединяются.
Сера увидела всё. Увидела, как Рен корчится под дождём костей и кинжалов, как его тело становится алтарём, как кровь стекает по трещинам в полу, будто впитывается в камень с голодом. Увидела, как Гарр, великан, воин, стена — теперь лежит с чуждым обломком в горле, его грудь вздымается в беззвучных судорогах, как будто сама плоть отвергает его. И в этот миг — не думая, не выбирая, не прощая — она рванулась. Не к ним. Не на помощь. Она схватила Лили за запястье — так сильно, что кости хрустнули, как палочки, — и потащила. Не к выходу. К спасению. К воздуху. К свету. К жизни. — Беги! Беги, сука! — закричала она, голос сорвался в хрип, но она всё тянула, тащила, как будто Лили была не человеком, а последним куском будущего, который ещё можно спасти. Её кинжал остался в глотке гоблина. Щит — под телом Гарра. Оружие — кончилось. Но ноги. Ноги ещё работали. Адреналин. Гнев. Ярость. Боль. Всё это горело в ней, как факел, и она бежала — не от смерти. От того, что хуже смерти.
Лили сопротивлялась — не физически, но душой. Её посох дрожал, свет пульсировал в руке, желание повернуться, ударить, сжечь всё дотла. Но Сера не дала. Она тащила её, как мать ребёнка из горящего дома, не объясняя, не умоляя — просто силой воли. Коридор стал длиннее. Или так казалось. Стены пульсировали. Капли крови на потолке — капали в ритме чужого сердца. Гоблины не отставали.
Лили упала не с криком, а с глухим стоном, вырвавшимся из груди, как будто само тело уже знало — это конец падения. Её колено хрустнуло о камень, трещина по коже тут же покрылась пылью и кровью. Сера рванула её вверх — резко, без жалости, с единственной целью: поднять. Двигаться. Но плащ — запутался. Светлый, храмовый, с вышитыми знаками света — он зацепился за выступ в стене, за острую кость, торчащую из камня, как будто сама тьма не хотела отпускать символ чистоты. И в этот миг — они были на ней. Три гоблина, быстрые, как крысы, с пальцами, покрытыми шрамами от ожогов, будто уже пробовали её магию и выжили. Один вцепился в прядь светлых волос — длинных, как молитва, как память о храме. Второй сорвал плащ — не просто снял, а вырвал, с мясом, с вышитыми символами, с тканью, пропитанной её потом, её страхом, её магией. Третий — ударил в лицо. Не кинжалом. Ладонью, покрытой чешуёй, с когтём на мизинце. Удар был не сильным. Но оскорбительным. Как будто говорил: ты больше не святая. Ты — добыча.
Сера обернулась — не человек. Не воин. Демон с пустыми глазами и горящим сердцем. Она бросилась назад — не с оружием, а с голыми руками. Ухватила гоблина за волосы — оторвала кусок кожи с черепа. Тот визгнул — и исчез в тьме, как будто его засосало внутрь стены. Второго она пнула в горло — с такой силой, что его голова хрустнула, свернулась набок. Он упал, как марионетка с перерезанными нитями. Но третий — уже тащил Лили вглубь. За волосы. По камням. Кровь тянулась следом — тонкой, яркой нитью. Лили крикнула — не от боли. От унижения. От осознания: они не просто хотят её убить. Они хотят сломать. Осквернить. Сделать частью тьмы, как делали с другими.
Сера прыгнула — но не успела. Гоблин исчез в трещине, утягивая Лили за собой. Плащ остался. В её руках. Пустой. Без хозяйки.