Тишина ринулась в уши, как удар молота — не потому что гоблины замолчали, а потому что мир Серы перестал существовать. Она стояла на коленях, с плащом в руках, с кровью Лили на ладонях, с её прядью волос, всё ещё обмотанной вокруг когтя гоблина, торчащего из щели в стене. Никаких криков. Никаких выстрелов. Никаких решений. Только пустота. Только понимание: они забрали не просто девушку. Они забрали последнее, что связывало их с надеждой. Свет. Чистоту. Будущее. Её пальцы сжались на ткани — вышитый символ света треснул, нить оборвалась. Что-то внутри неё тоже оборвалось. Не страх. Не гнев. То, что выше. То, что делает человека человеком.
В коридоре позади — стон. Не гоблина. Человека. Рен. Его тело всё ещё дёргалось, пригвождённое к полу, но глаза были открыты. Стеклянные. С полными слезами. Он смотрел на неё. Не с упрёком. С мольбой. Гарр не шевелился. Его грудь больше не вздымалась. Сера встала. Медленно. Без оружия. Без голоса. Она не пошла к выходу. Она пошла вглубь. Туда, где исчезла Лили. Туда, где пахло кровью, медью и древним злом. Её шаги больше не были тихими. Они были громкими. Злыми. Как приговор. Она не спасала. Она не хотела спасти.
Она шла мстить.
И свет, что остался — был не в трещине древка.
Он горел в её глазах.
Сера вырвала кинжал из шеи гоблина с таким резким, мокрым хрустом, будто выдирала сердце из собственной груди — лезвие скрежетало о хрящ, оставляя за собой струйку чёрной слизи, текущей по её пальцам, но она не чувствовала ни вони, ни холода. Она не оглянулась на Рена, не посмотрела на мёртвого Гарра. Её глаза — только в трещину, в ту самую щель в стене, где исчезла Лили, где ещё звенел её стон — не громкий, не панический, но живой. Это был звук, который нельзя было потерять. Это был звук, за который стоило сжечь мир. Она прыгнула к проходу, уже не размышляя, не выбирая — втиснулась в щель, раздирая кожу на плечах, разбивая колени о камень, но шла. Потому что стон был. Потому что он продолжался. Он шёл не от боли — а от сопротивления. Лили не кричала «помоги». Она кричала «я ещё здесь». И этого хватало.
Трещина расширялась по мере продвижения, превращаясь в узкий тоннель, вылизанный чем-то огромным и склизким, стены которого пульсировали, как мышцы. Воздух стал плотным, тяжёлым, пахнущим прогорклым маслом и чем-то сладковато-гнилым — как труп в вине. Сера ползла, держа кинжал перед собой, как будто он был единственным мостом между реальностью и кошмаром. И тут — голос. Лили. Близко. Она не остановилась. Продолжала ползти. Её сердце билось не от страха — от ярости. От ненависти, чище и острее, чем клинок.
И тогда — она увидела.
Зал ударил в глаза не светом, а ужасом — факелы горели на стенах, не на креплениях, а на костях, врытых в камень, словно руки мёртвых всё ещё держали огонь в память о боли, а на полу, у самого входа, — клетки. Не деревянные. Не металлические. Из переплетённых позвоночников, скреплённых сухожилиями. Внутри — девушки. Обнажённые. Измождённые. Глаза пустые, как у слепых, рты приоткрыты, грудь едва вздымается. В другом углу — гора тел. Не аккуратно сложенных. Не похороненных. Просто брошенных. Одна — с лицом, ободранным до черепа. Другая — с посохом, вбитым в пах, как символ жертвоприношения. Третья — с открытыми глазами, застывшими в крике, рот заполнен чёрной массой, будто её заставили проглотить тьму.
А в центре — Лили. Она сопротивлялась,отбивалась, но не могла отбить всех от себя.
Её светлая одежда почти сорвана — рубашка висит на одной руке, грудь обнажена.
Сера не кричала. Не рычала. Она двигалась как удар, выстрелянный из тьмы — без предупреждения, без паузы, без сомнения. Она вылетела из щели не как человек, а как нож, брошенный в горло, и врезалась в гоблина, который склонился над Лили, его когтистые пальцы уже раздвигали её бёдра, его гнилые губы растянулись в похотливой ухмылке, как будто он чувствовал, как страх Лили делает её плоть мягкой, покорной. Удар пришёлся снизу — коленом в лицо. Глухой хруст. Ломаются хрящи. Разрывается переносица. Его глазные яблоки судорожно дернулись, как у выброшенной на берег рыбы. Он отлетел назад, как тряпичная кукла, голова мотнулась, ударилась о камень — раз, второй — и осталась висеть набок, шея сломана. Он умер, даже не успев понять, что его сексуальная жажда закончилась разрывом мозгового ствола.