Остальные двое — державшие Лили — только начали поворачиваться, но Сера уже была на ногах. Кинжал — в руке. Первый рез — по горлу первому. Не глубоко. Поверхностно. Чтобы он не умер сразу. Чтобы почувствовал. Чтобы знал. Он взвыл — хрипло, с бульканьем. Второй удар — в пах. Не в тело. Прямо в мошонку. Лезвие вонзилось, разорвало кожу, вспороло семенники. Он рухнул, схватившись за разорванную плоть, крича не словами, а животным, клокочущим звуком. Сера не остановилась. Она вырвала кинжал и вонзила его в глаз второго — прямо в зрачок. Продолжила давить, пока клинок не вошёл в мозг. Он задёргался. Перестал дышать. Она развернулась — к Лили.
Лили стояла на коленях, дрожа, с обнажённой грудью, с кровью на бёдрах, с разорванной одеждой. Её глаза — наполнены слезами от ужаса и унижения, что могло ее ждать.
Сера не стала ничего говорить. Не стала закрывать её тело, не стала обнимать, не стала утешать — она схватила Лили за запястье, уже в другом месте, уже с новой болью, с новыми синяками, но всё ещё живой, и рванула к выходу. Бегом. Не плавно. Не скрытно. С лязгом кинжала, с хрипом в груди, с кровью на ладонях, пачкающей кожу Лили. Их шаги гремели по узкому коридору, как град по крыше, но позади — громче. Голоса. Не просто крики. Хрипы. Визги. Смех. Что-то на языке гоблинов — зловещем, щёлкающем, как костяные челюсти. Они шли. Не бежали. Знания, что жертва не уйдёт. Что тоннель ведёт только наружу. Что выход — ловушка. Но Сера не думала. Она чувствовала только руку в своей — дрожащую, влажную от пота и крови, живую. Это было единственное, что имело значение.
Лили бежала, спотыкаясь, почти волоча одной ногой, вторая подкашивалась, но она не падала. Она не смотрела назад. Не оглядывалась. Только вперёд — туда, где свет, пусть даже слабый, пусть даже иллюзорный, пробивался из щели у выхода, как надежда, застрявшая в камне.
Они бежали не как герои — не с гордо поднятой головой, не с решимостью в глазах, а как раненые звери, чьи лёгкие разрываются от воздуха, чьи ноги подкашиваются от боли, но мозг не даёт команды остановиться. Только вперёд. Вперёд. Вперёд. Лили спотыкалась на каждом шаге, её босые ступни скользили по мокрому камню, пальцы судорожно сжимали рваный край рубашки, прикрывая грудь, но не из стыда — из инстинкта. Её тело было сплошным синяком: на шее — следы когтей, на бёдрах — кровавые царапины, на плече — укус, уже начинающий гнить. Но она бежала. Потому что Сера тянула. Потому что голоса позади становились громче. Потому что если остановиться — они не убьют. Они сделают хуже. Сера — впереди — была не в лучшем состоянии: лицо в крови, одна рука повисла, плечо вывихнуто, кинжал всё ещё зажат в пальцах, но клинок погнулся, испачкан чёрной кровью гоблинов. Она не смотрела назад. Она смотрела на свет — узкую полосу серого утреннего неба в конце тоннеля. Как обещание. Как приговор.
Гоблины не гнались. Они преследовали. Их визг — не крик атаки, а ритуал. Где-то в темноте за спиной что-то хлопало — не крылья. Не ноги. Что-то большее. Что-то, что шло за ними, не торопясь, как будто зная: выход — не свобода. Выход — часть ловушки. Потолок дрожал. Стены капали. Кровь, текущая из трещин, пахла медью и молоком. Лили вдруг вскрикнула — не от боли. От магии. Её посох — где-то там, в зале, раздавлен, сломан. Но свет внутри неё — не погас. Он пульсировал в груди, как сердце, билось в такт шагам. Один удар — вперёд. Другой — не падать. Третий — не кричать. И тогда, почти у самого выхода, когда ветер уже коснулся их лиц, когда они почти почувствовали запах травы, земли, жизни —стрела вонзилась в бедро Серы с глухим хлопком, как будто тьма выстрелила из себя яд — древко тряхнулось, наконечник, вырезанный из черепа, вошёл глубоко, пробил мышцу, задел кость. Она вскрикнула — не от боли. От удивления. От предательства. Вторая стрела — в правую руку, ту, что держала Лили, — вонзилась между костей предплечья, вырвав кусок плоти, и пригвоздила её к стене, как трофей. Сера рухнула на колени, потом на бок, её тело скрутило в дугу, но зубы сжались, не выпуская стона. Кровь хлынула по ноге, по руке, смешалась с пылью, превратилась в грязную пену. Её глаза — не закрылись. Не потускнели. Они вспыхнули. Не страхом. Не слабостью. Яростью. Чистой, необузданной, почти святой.
Лили обернулась — и закричала. Не просто крик. Рыдание, вырвавшееся из самой глубины, как будто её душа разорвалась. Она бросилась к Сере, упала рядом, пытаясь вытащить стрелу из руки, но древко дрожало, Сера хрипло выдохнула — «Не трогай!» — и сама вцепилась в стрелу в ноге. Её пальцы дрожали, но не от боли — от гнева. За спиной — шаги. Медленные. Уверенные. Гоблины не бежали. Они шли. Трое. С луками. Изогнутыми, как спины мертвецов. С тетивой из человеческих жил. Один — с лицом, обезображенным ожогами светом, он улыбался, как будто это была месть за что-то большее, чем смерть. Двое с факелами. И тогда Лили поняла. Они не хотят их убить. Они хотят завершить то, что начали. Сера попыталась подняться — один раз. Второй. Упала. Её кинжал лежал в пыли, в метре. Недостижимо.
— Беги… — прохрипела она, смотря на Лили. — Беги… или я тебя убью сама.