Назад.
С огнём.
К ней подсел молодой парнишка — не наёмник, не боец, а тип из тех, кто крутится у гильдии, как моль у лампы: кожаный жилет без подплечников, грязные сапоги, улыбка с одной золотой вставной коронкой, глаза — блестящие, как у крысы, учуявшей сыр. Он опустился на лавку напротив, слишком близко, нога к ноге, его локоть почти коснулся её руки. — Чего таккая красавица сидит одна и в тени? — протянул он, голосом, намеренно грубоватым, как будто пытался казаться смелее, чем есть. — Ты ж не местная. Я б запомнил такое лицо. Такие глаза. Такие… — он провёл взглядом по её груди, по обёрнутому плащом телу, — …шрамы. Или ты, может, любишь, когда больно?
Лили не ответила. Даже не посмотрела. Её пальцы лежали на мешочке с деньгами, но не сжимали. Просто лежали. Как будто всё, что внутри неё, уже вышло наружу и теперь просто ждало — когда придёт время гореть. Парнишка, не получив реакции, наклонился ближе, поставил локти на стол, игриво, как будто они уже друзья. — Слушай, я знаю, что ты пережила. Все тут знают. Но прошлое — это прошлое. А утро — оно про новое. Давай я угожу тебе? Хорошо заплачено — хорошо обслужено. У меня есть комната наверху. Мягкая постель. Тепло. Никто не тронет. Я за тебя, как стена. — Он подмигнул, будто это было оскорбление, замаскированное под щедрость.
И тут Лили посмотрела.
Не на него. В него. Её глаза — не с гневом. Не со стыдом. Пустые. Глубокие. Как провал в земле. Она не шевельнулась. Не заговорила. Просто смотрела — и в этом взгляде не было ни страха, ни желания, ни даже отвращения. Было знание. О том, что он — ничто. Что он — как все. Что он думает о плоти, о боли, о власти — и не понимает, что стоит на краю ямы, куда сбрасывают таких, как он.
Он отвёл взгляд первым.
Сглотнул.
Попытался улыбнуться.
Но улыбка не вышла.
Он встал.
И ушёл.
А она осталась.
С мешочком.
С тенью.
Парень опустился за стол у окна, не с грацией победителя, а с осанкой изгнанника — его улыбка слетела, как маска с разбитого черепа, и он лишь хлопнул по столу пустой кружкой, требуя пива, будто алкоголь мог смыть унижение. Компания — пять парней, все в одинаковых, потрёпанных куртках наёмников, с оружием у пояса, но без знаков гильдии, без шрамов настоящих боёв — взорвалась смехом. Один, с витыми усами и перстнем с черепом, хлопнул его по спине: — Ну что, герой, пригласил на танец? — другой, с лицом, изрытым оспой, протянул: — А мы говорили — ничего не получится. Смотри на неё — она же не шлюха. Она — проклятая. Глаза — как у мёртвого колодца. Я б не стал будить то, что в ней сидит.
Они смеялись громко, специально. Чтобы она слышала. Чтобы показать, что они — сильнее. Что они — группа. Что она — одна. Один, самый худой, с кинжалом в ножнах из человеческой кости, прищурился в её сторону и прошептал так, что все услышали: — Я б её не трахал. Я б привязал. Пусть кричит. Пусть просит. Пусть свет её вырвет из глотки, пока я войду глубже… — и захохотал, но смех его оборвался.
Потому что Лили смотрела.
Не в пол. Не в стол. Прямо на него.
И в этом взгляде не было угрозы.
Было обещание.
Тихое. Холодное.
Как нож, засунутый под подушку перед сном.
Тишина накрыла их стол, как пелена. Парень, который сидел рядом с худым, толкнул его: — Заткнись, дурак. Она же маг. А эти… они ведь не просто так сгорают. Они горят — и берут с собой.
Они замолчали. Налили себе пива. Но пили уже тише. С опаской.
А за угловым столом —Лили медленно открыла мешочек. Вынула одну медную монету. И положила на стол.
Молодая девушка вошла в зал не с подносом слуги, а с шагом вошедшего в бой — лёгкая, но с осанкой воина, в простой льняной рубашке, заправленной в обмотанные кожей штаны, с короткими, как у мальчишки, волосами, тёмными, растрёпанными, будто она только что выскочила из драки. Она поставила перед Ли́ли тарелку — горячее: жареная дичь, чёрный хлеб, тушёные корнеплоды, миска с густым бульоном, в котором плавал чеснок и душистый перец. Еда — не для посетителей. Для своих. Для тех, кто прошёл сквозь. Затем, не спрашивая, она села напротив, как равная, как та, кто знает, что слова важнее еды. — Не обращай внимания на этих дураков, — сказала она, голосом низким, но не грубым. — Таких тут много. Маленькие псы, которые лают на волков, даже не понимая, что видят.
Она посмотрела в сторону стола у окна — худой с кинжалом из кости всё ещё держался за меч, будто ожидал нападения, но девушка лишь усмехнулась и плюнула на пол у их ног. — Они никогда не видели настоящего ужаса. Для них "страшно" — это когда задница сжимается в бою. А не когда тебя разрывают изнутри яйцами тварей, которые носят твоё лицо. Ты вернулась. Жива. Сломана — да. Но не сломлена. Это другое. — Она подвинула тарелку ближе. — Ешь. Тело должно помнить, как жить. Даже если душа забыла.