Лили смотрела на неё. Впервые с того момента, как очнулась в гильдии, её глаза дрогнули. Не от слабости. От признания. Эта девушка не жалела. Не льстила. Говорила правду — как повязку на рану: грубо, но чтобы не гноилось. Она взяла ломоть хлеба. Медленно. Сжала. — Они думают, что ты — жертва, — продолжила девушка, понижая голос. — Я думаю, ты — молния. И если вернёшься туда, то не побежишь.
Она встала резко — не с вызовом, а с окончанием разговора, будто всё, что нужно было сказать, уже сказано, а остаток — лишь ветер в пустыне. Развернулась, не дожидаясь ответа, и бросила через плечо, уже шагая к выходу: — Если нужно обмундирование для магии света — ищи лавку Пола,скажи что от Мары,он поймет. Улица с трущобами, конец. Знак — глаз в огне. Он не любит болтунов. Но заплатишь — сделает. И пара уроков. Когда почувствуешь, что готова резать, а не молиться — приходи. — и шаг её не дрогнул, не замедлился, как будто она не шла, а уже была в другом месте, в будущем, куда Лили ещё только пыталась заглянуть.
Её походка — не женская, не мужская. Походка бойца. Кто не боится темноты, потому что сама вышла из неё. Кожаные наручи на предплечьях слегка звенели при каждом движении, как цепи, но не рабыни — охотницы. Она не оглянулась. Не кивнула. Просто открыла дверь, и ветер с улицы ворвался внутрь, как предвестник. А за ней — тишина. Глубокая. Почти святая. Наёмники у окна перестали смеяться. Даже пьяный в углу замолчал. Потому что поняли: эта — не из тех, кого можно трогать. Эта — ходила по краю и не упала. Эта — знает цену свету. Потому что видела, как он гаснет.
Лили смотрела на дверь.
На еду. Потом — впервые за утро — взяла ложку.
Опустила её в бульон. Подняла. И съела. Медленно. С привкусом чеснока. И будущего.
Лили возвращалась в комнату каждый день — не как выздоравливающая, а как узник, возвращающийся в камеру, где боль ещё свежа, но уже знакома. Три дня. Одно и то же: утром — лёгкий стук в дверь, миска с едой на полу, иногда чаша с травяным настоем, чтобы снимать боль, иногда — новая повязка, оставленная без слов. Она не спрашивала. Не благодарила. Просто брала. Каждый вечер — та же комната, тот же факел, та же тень на стене, напоминающая о Сере. Каждую ночь — кошмары. Не крики. Не образы. А ощущение. Как будто её тело снова на камне. Как будто когти снова скользят по внутренней стороне бёдер. Как будто голоса гоблинов шепчут в ухо: «Ты почти стала одной из нас». Она просыпалась с сжатыми кулаками, с выгнутой спиной, с криком, который не вырывался — задыхалась им, как будто его душили внутри.
Она не сидела. Не лежала. Ходила. Туда-сюда. По трём шагам. От двери — к стене. От стены — к окну. Пальцы касались шрамов — не нежно. Жестко. Как будто проверяя: «Ещё здесь? Ещё помню? Ещё жив?» Иногда — останавливалась перед зеркалом. Смотрела. Не в глаза. В тело. На синяки, бледнеющие, но не исчезающие. На царапины, превратившиеся в розовые линии. На укус на плече — уже не гноящийся, но тёмный, как клеймо. И тогда она шептала. Не вслух. Губами. Без звука. Слова. Имена. «Сера. Рен. Гарр». Как заклинание. Как клятву.
Третий день — она начала тренироваться. Медленно. Сначала — просто встала на колени и потянула свет. Из ладоней — не вспышка. Не луч. Жалкое, дрожащее сияние. Как у новичка. Как у сироты из храма. Она выдохнула. Сжала пальцы. Попробовала снова. И снова. И снова. Пока не вырвался луч — короткий, резкий, как удар хлыстом. Он пробил стену. Оставил дыру в камне. Она упала. Но улыбнулась.
На третью ночь — она больше не плакала.
На третий вечер — не закрывала дверь на засов.
Она знала: страх больше не её щит, это теперь оружие.
Утром четвёртого дня Лили вышла из комнаты не как тень, а как человек, вернувший себе тело — чистая, одетая в простую, но крепкую одежду, которую оставили на стуле: тёмные штаны, обмотки на ноги, туника из плотного льна, поверх — лёгкая кольчуга, подобранная по размеру. Волосы — не распущены, как в храме, не растрёпаны, как после бегства — собраны в косу, перевитую чёрной лентой, как у тех, кто не ждёт милости. Лицо — бледное, но не слабое. Глаза — не дрожат. Они смотрят. Оценивают. В таверне было тихо — утренний час, когда пьяные спят, а наёмники ещё не получили задания. Она села за тот же стол, заказала не хлеб и воду — жареную рыбу, мёд, чёрный хлеб, кружку тёплого пива с перцем. Ела медленно. Сосредоточенно. Каждый кусок — как шаг. Каждый глоток — как подготовка. Когда закончила — оставила монету. Не много. Не мало. Достаточно, чтобы не быть должной.
Затем — вышла на улицу. Эрандел просыпался: кузнецы стучали молотами, торговцы раскладывали товар, дети бегали по мостовой, но она шла сквозь это, как сквозь дым. Улица с трущобами — не из тех, где свет проникает до земли. Дома сжались друг к другу, как трупы, окна заколочены, стены в граффити: проклятия, знаки культа, глаза, выцарапанные ножом. Она шла. Без оглядки. Без страха. И нашла.
Лавка Пола. У двери — вывеска: глаз, окружённый пламенем, но не обычным — зелёным, ядовитым. Дверь — железная, без ручки.