Дорога петляла, и с каждым поворотом Лили оглядывалась — не часто, не откровенно, но каждая мышца была настороже, готовая к броску, к бегу, к взрыву света, если вдруг покажутся всадники. Вдалеке, на краю видимости, дымился очаг — возможно, лагерь беглецов, возможно, засада. У обочины — перевёрнутая повозка, давно обглоданная ворами, а рядом — кости. Не животного. Слишком длинные пальцы, череп с отбитым виском.
Воздух задрожал от скрипа колёс, когда повозка, запряжённая парой крепких вороных мулов, медленно съехала с дороги и остановилась в полуметре от неё, будто зверь, решивший, стоит ли атаковать. Извозчик — мужчина лет сорока, в потрёпанной кожаной куртке, с лицом, высушенным ветром и солнцем, но с живыми, внимательными глазами — не спешил смотреть на её тело. Он оценивал. Измерял расстояние между ней и городом, между ней и горизонтом, между её босыми ногами и пульсацией, что всё ещё проступала сквозь бинт на бедре. — Далеко идёшь, девка? — спросил он, голос низкий, спокойный, без поддразнивания, без жадности. — Дорога вон туда, — он махнул кнутом в сторону пустоши, — не для одиноких. Тут и волки есть. И люди похуже.
— Я не нуждаюсь в помощи, — сказала Лили, отступая на шаг, но не резко, не в страхе — осторожно, как зверь, не решивший, убежать или прыгнуть.
— Никто не нуждается, — хмыкнул извозчик, сплевывая в пыль. — Пока не останется без ног. — Он посмотрел на её ступни — покрытые пылью, с кровавыми царапинами от камней, но всё ещё оставлявшие слабый след — не свет, а отпечаток энергии, как дым от погасшего костра. — Ты светишь, как лампа в подвале. Прячешься — но не умеешь. И город позади, но он за тобой гонится. — Он помолчал. — Я не спрашиваю, кто ты. Не хочу знать. Но если сядешь — довезу до караван-сарая. Дальше — сама. Без вопросов. Без рук.
Лили колебалась. Ветер трепал её плащ, обнажая плечо, где шрам от магии, нанесённой жрецом, пульсировал в такт сердцу. Доверить себя — значит снова стать уязвимой. Отказаться — значит признать, что она не сильна. Она медленно подняла голову, встретила его взгляд — и вдруг увидела: он не смотрел на её тело. Он смотрел на её глаза. Как командир. Но не как охотник. Как… выживший.
Пальцы его были грубыми, в шрамах, но прикосновение — короткое, чёткое, без задержки, когда он подал руку, помогая ей взобраться на деревянный настил повозки, будто поднимал не беглую жрицу, а просто уставшего путника. Лили села на жёсткую скамью, спиной к брезентовому борту, плащ стянула с плеч, обнажив светлые волосы, что сразу же растрепал ветер. Она не смотрела на него. Смотрела вперёд — на дорогу, на пустошь, на тени, что удлинялись с каждым часом. Внутри всё ещё бушевало: страх не ушёл, он просто сменил форму — теперь он был не в стражниках, не в прикосновениях, а в тишине между ними, в том, как её тело помнило каждое прикосновение пальцем по коже, как магия, сжатая в груди, пульсировала в такт сердцу, будто готовясь к взрыву или к прорыву.
— Имя не скажешь? — спросил извозчик, щелкнув кнутом. Мулы двинулись вперёд, колёса глухо закатились по ухабистой земле.
— Нет, — коротко ответила она.
— И не надо. — Он покачал головой, поправляя шляпу. — Иногда имя — это как метка. А ты и так помечена. — Он бросил быстрый взгляд на её бедро, где бинт вновь начал светиться — слабо, но неотвратно, будто рана отказывалась исцеляться. — Свет не прячется. Он либо горит, либо умирает. Ты пока не умерла. Значит, будешь гореть.
Ветер с пустоши гнал пыль, небо на западе окрасилось в багровый, как ссадина. Вдали уже виднелись обломки караван-сарая — чёрные зубцы стен, провалы окон, силуэты ворон на балках. Извозчик молчал, но его присутствие не давило. Он не лез. Не спрашивал. Не предлагал. Просто вёз. И в этом была сила — не магия, не свет, не страх. А что-то редкое. Нечто, что Лили почти забыла. Тишина, в которой можно дышать.