Женщина не двигалась.Сидела в тени, как часть ночи.Только её глаза — блеснули.
— Ты думаешь, он живой? — спросила она.
Джек не отрывал взгляда от зверя.
— Он дышит.
— Иногда дыхание — не признак жизни, — сказала она. — В этих землях твари бродят — не живые, не мёртвые. Застывшие между.
Джек насторожился.
Рука — чуть ближе к мечу.Оленёнок вдруг поднял голову.
Уши — в стороны.Глаза — пустые.И он заговорил.Не словами.Звуком.Как треск льда.Как шепот, идущий сразу из нескольких глоток.
Потом — развернулся.И исчез в кустах.Без шороха.Как будто его и не было.Джек сел у костра.Не смотря на женщину.
— Я всё равно не стал бы его убивать.
Она не ответила.Только положила руку на пояс.Где-то под плащом — что-то зазвенело.Не металл.Не кость.Что-то, что не должно звенеть.
Ночь прошла — без шепотов, без шагов, без теней у костра.
Только ветер. Да редкие всполохи света в болотных газах, что ползли над землёй, как дыхание спящего чудовища. Джек не спал.
Сидел у погасшего огня.Глаза — полуприкрыты.Рука — на рукояти.Он не дремал.Он слушал.
Слушал тишину.
Потому что в топях тишина — не пустота.
Она — живая. Дышит. Ждёт.
Иногда ему казалось — слышит шаги.Не по земле.По костям.
Но утро пришло.Не с тревогой.С яркостью, почти насмешливой.
Солнце ворвалось в долину, будто забыв, где оно — и какое место ступило. Лучи — золотые, тёплые, с искорками пыли. Птицы — запели. Не те, что в лесах у холмов.
Другие.Слишком звонкие.Слишком радостные.
Джек встал.Осмотрелся.Следы — только их.Ни чужих копыт. Ни следов пальцев в грязи. Ни обрывков ткани.Оленёнка — не было.
Женщина вышла из телеги.Медленно.Как будто пробуждалась не от сна — от другого тела.
— Поедем, — сказала.
Он кивнул.Забрался на облучок.
Лошади — рванули вперёд.
Но по пути он дважды оборачивался.Не от страха.От знания.
Это утро — слишком чистое.Слишком красивое.Как маска.А в топях — не бывает красоты без жертв.
Они ехали молча.
Не потому что нечего было сказать.
А потому что каждое слово — здесь — как удар молотом по наковальне.
Привлекает внимание.
Ветер стих.Птицы — замолчали.
Только колёса — скрип, скрип, скрип — по трещинам земли, будто по костям.
Небо — сначала чистое.Потом — затянулось.Не тучами.
Туманом.Серым. Густым.Ползущим с земли.
Джек сидел на облучке, ноги напряжены, пальцы — на рукояти.
Глаза — не блуждают.Сканируют.Горизонт.Землю.Тень от телеги.
Иногда — ему казалось — тень движется не так.
Что-то в ней — не в ритме.Как будто шагает рядом.Не следом.В ногу.
Женщина сидела в глубине телеги.
Не шевелилась.Не смотрела наружу.Но он чувствовал — она не спит.
Чувствовал по тому, как она дышит — ровно, глубоко, как человек, который знает:
вот-вот начнётся.
Они въехали в деревню — не с криками петухов, не с запахом хлеба, не с дымом утренних очагов.
Тишина.Глубокая.Как после бедствия.Деревня — не разрушенная.Нет.Всё цело.
Дома — из серого дерева, крыши — из сланца. Пруд — чистый. Поля — ухоженные.
Но — ни одного человека.
Ни на порогах. Ни у колодца. Ни в окнах.
Только куры бродили между хижин, клевали что-то в пыли.
И свинья — одна — лежала у ворот амбара. Живая.Но — не хрюкала.
Джек остановил лошадей.Не резко.Медленно.Меч — уже в руке.
Женщина вышла из телеги.Не спеша.Капюшон — не сняла.Только посмотрела вдоль улицы.
На храм в центре — маленький, из тёмного камня, с заколоченными дверями.
Символ на фронте — не крест.Не солнце.Тройной полумесяц, перевёрнутый вниз.
— Выходи, — сказала она.Не громко.Но голос её — разнёсся по улице.Как эхо из глубокой шахты.Из одной хижины — дрогнула дверь.Потом — открылась.
Мужчина.Старый.Одна рука — отсутствовала.На лице — шрамы.Не от ожогов.
От чего-то другого.Что ползло по коже.
— Ты… — прохрипел он. — Ты вернулась.
Он не смотрел на Джека.Смотрел только на неё.С ужасом.И — молитвой.
— Забирай своё, — сказал он. — Только уходи.Не оставайся.Не ночуй.
Она молчала.
Потом — кивнула Джеку.
— Разгрузи телегу.В амбар — ящик. Чёрный. С печатью.
Джек не двинулся.
— Что в ящике?
Старик застонал.
— Ты не хочешь знать.
Женщина повернулась к нему.
— Ты хочешь получить свои 30 серебряных?Или хочешь остаться здесь?Навсегда.
Джек посмотрел на телегу.На тени у окон.На свинью, которая вдруг поднялась
— и пошла к нему.Не на четырёх.На двух.
Свинья встала.Не как животное.Как человек.Коряво.С хрустом костей, с треском сухожилий, будто что-то ломалось и перестраивалось под кожей.Голова — повёрнута неестественно. Глаза — белые. Пустые.Из пасти — не хрюканье.А смех.Глухой. Гнусавый. Человеческий.