— Не пересоли, сестра, — как-то сказал пресвитер.
— Понимаю, не первую приобщаю ко Христу.
Болезнь Нади тогда несколько спутала карты, но Александра Тимофеевна и здесь усмотрела положительное. Пресвитер не вступил в спор, не повысил голоса, смиренно ушел — это должно было заинтересовать Татьяну: почему у баптистов такая вера. Татьяна так и не узнала, что в тот вечер Александра Тимофеевна тоже была у Полины, вышла вместе с Дугиным, осталась в сенях, слышала все, что произошло в доме.
Дугин включился в «приобщение» Татьяны тоже по воле Александры Тимофеевны. Ему довольно быстро удалось войти в доверие, тем самым Александра Тимофеевна оказалась в курсе всех событий, окружавших Татьяну. Она велела съездить Дугину в Каменку, узнать о суде; ей стоило труда разыскать мать Василия, рассказать о связях ее сына с «мужней бабой», дать адрес Дарьи Ивановны. Надо было сломить гордыню Татьяны, и Александре Тимофеевне это удалось. Татьяна была и оставалась главной ее заботой.
Теперь все выглядело проще. Татьяна оказалась в ее доме — изгнанная Дарьей Ивановной, потерявшая подруг на работе. Почти одинокая. Но еще более опасная своим одиночеством.
— Не пересоли, сестра, — снова напомнил пресвитер, когда Александра Тимофеевна с радостью рассказала ему: «Сидит в моем доме, голубка, бери голыми руками».
Как было бы хорошо теперь снова свести Татьяну с Полиной! Старые соседки, почти подруги, есть о чем поговорить. Но рассказ Татьяны расстроил Александру Тимофеевну. Она сумела не выдать особой заинтересованности и, расспрашивая, комментировала ответы чрезвычайно осторожно.
— Здорова, значит. По времени положено выздороветь, коли дело на поправку наметилось. Брат Николай частенько навещает ее?
— Не знаю.
— Не спрашивала?
— Она говорила: ходит.
— Надо ходить. Я ведь брата Николая почти силком первый раз отправила. Не к чужому человеку, к своему: надо ходить. Так что со школой-то говоришь, Ефимовна?
— Насчет Нади.
— Господи! Куда они ее отдадут, девочка совсем неразвитая.
— Она уже несколько букв знает, — возразила Татьяна, вспомнив, как недавно Надя еще неумело вывела на листке: «Мама».
— Знает, знает, — подтвердила Александра Тимофеевна. — Витя научил. Он с ней любит заниматься. И Маня. Маня у меня очень добрая.
— Да, она хорошая. Ласковая, — согласилась Татьяна.
— Не поняла я, — словно вспомнила Александра Тимофеевна, — что ты, Ефимовна, про отъезд сказала? Какую-то новую штуку придумал брат Николай!
— Уехать будто бы собираются.
— И куда же намерены?
— Она не сказала.
— Интересно! Вдвоем!
— Да.
— Что же, каждый своим умом мыслит! Только вряд ли соберутся. Уехать не вопрос, да кто ждет, куда голову приклонить на чужом месте. Хороших людей не встретишь на каждом углу.
— Так он и работу уже подыскал, — бездумно выдавала Татьяна чужую тайну. — И квартиру присмотрел.
— В нашем городе или на стороне?
— Не знаю.
— Поди на заводе где. Не думает, совсем не думает человек о себе! Сорвется с места, помается, снова придет, просить будет: помогите. Помню, приехал сюда: разут, раздет. Всем миром его до ума доводили.
— Из тюрьмы не запасешься одеждой.
Александра Тимофеевна посмотрела с удивлением:
— Что ли в тюрьме он был? — спросила почти шепотом. — Не зна-ала! Поди ка ты, а! Ты-то откуда, Ефимовна, прослышала?
Татьяна поняла, что ей совсем не следовало говорить о прошлом Дугина, но, в свою очередь, тоже удивилась: неужели Александра Тимофеевна не знает, что Николай Михайлович был в плену, отбывал срок в лагере. Или притворяется, скрывает его? И сослалась на Дарью Ивановну, будто бы она как-то говорила, ведь Дарья Ивановна давно живет здесь, всех наперечет помнит.