— Лена! — сказала она в открытую дверь палаты. — К тебе пришли.
Лена выскочила очень поспешно, излучая великую радость. И вдруг остановилась в нерешительности, увидев мать, словно ждала кого-то другого. Это было секундное замешательство, оно тут же прошло, и радость не успела померкнуть, но от взгляда Елизаветы Прокофьевны не ускользнуло.
— Извините, — сказала врач, — я пойду. Разговаривайте.
— Мне уже лучше! — сразу же доложила Лена. — Видишь? — протянула ножку вперед.
— Вижу.
— И не болит.
— Скоро совсем поправишься.
— А бабушка приехала?
Пришлось на ходу выдумать, что Дарья Ивановна занята делами, некогда ей. Как-нибудь в другой раз приедет.
— Тетя Фиса к тебе ходит?
— Нет. Не нужна она.
— Почему?
— Не хочу ее.
Все привезенное было выложено тут же, во время разговора. Лена разглядывала обертки на конфетах, знающе говоря: «шоколадная», «с начинкой вареньевой». Большая шоколадная плитка — подарок Виктора, — лежала отдельно, на виду, старшей среди всего привезенного.
Как всегда разговор быстро подошел к концу. Не рассказывать же ей о работе, о больной соседке, подумала Татьяна. И спросила:
— Хочешь домой?
— Нельзя мне, — с рассудительностью взрослого, ответила Лена. — Рано еще. Весной можно.
— Какая ты у меня умная! — расчувствовалась Татьяна. — Весной я тебя увезу. Будем гулять с тобой. Будем?
— Да.
— В кино ходить!
— И в парк! Пойдешь со мной, мам?
— Обязательно.
— А на реку поедем?
— На какую?
— Забыла уже? Дядя Вася обещал. Ты сказала: после поедем.
— А-а-а! Помню. Поедем.
Подошла Елизавета Прокофьевна. Постояла, улыбаясь спросила:
— Соскучилась о маме, Леночка? К тебе часто ездят. А у других девочек мамы далеко живут. Поездом ехать надо, потом машиной…
Она не договорила. Татьяна обернулась и тоже умолкла. В коридоре стоял Василий. Только Лена не растерялась, наоборот, обрадовалась его приходу. Она соскочила с колен матери, бросилась к нему, забыв обо всем.
Следовало как-то разрядить этот неожиданный заряд внимания к Лене. Виктор поднялся, сказал, что выйдет посмотреть машину. Елизавета Прокофьевна проговорила Василию «здравствуйте» и попросила Татьяну зайти в кабинет.
— Я должна вам сказать, — заговорила она, как только прикрыла за собою дверь, — этот «дядя Вася» ездит к вашей дочери почти каждое воскресенье. Не волнуйтесь, пожалуйста. У девочки чисто детская привязанность, она знает, что дядя Вася не отец. Тем не менее Лена ждет его с большим желанием.
— Я это знаю, — кивнула Татьяна.
— Вот видите! С моей стороны не совсем хорошо поощрять подобные посещения, но поймите: мы лечим ребенка.
— Я вас понимаю, — сказала Татьяна.
Но чем больше старалась убедить ее Елизавета Прокофьевна, тем больше росло какое-то непонятное, но определенно нехорошее чувство к такому пособничеству. Может, эта была своеобразная вспышка ревности, — к Василию Лена бросилась куда радостнее, чем к матери, а Татьяне не хотелось, чтобы Лена относилась к Василию так тепло.
— Через неделю мы снова наложим шины, — сказала Елизавета Прокофьевна.
— Так быстро?
— Вы хотите сказать, что слишком мал срок отдыха? Что поделаешь, лечения нельзя прерывать.
— Это… очень больно?
— Я бы не сказала, что больно. Скорее утомительно, тяжело. Ребенку приходится много лежать, причем на спине. Ходить разрешаем мало. Но дети сравнительно легче переносят страдания, чем взрослые. — Татьяна сразу подчеркнула слово «страдания». — Ваша Лена удивительно терпелива. Она верит, что будет ходить как все, совершенно свободно.
Они разговаривали с врачом до тех пор, пока не вошла Лена.
— Уехал дядя Вася, — сказала она. — Пойдем.
Нетерпение, с каким Татьяна шла к дочери, прошло. Перед отъездом человек живет не окружающим, а будущим. Наказывая беречься, ходить поменьше, пока еще ножка болит, слушаться врачей и обязательно хорошо кушать! — последние дни у Лены пропал аппетит, сказала Елизавета Прокофьевна, — Татьяна уже думала о дороге, о Мане, о своей комнатушке в доме Александры Тимофеевны. В этом чистом и светлом коридоре она впервые обратила внимание, что пальто ее выглядит слишком неважно: концы рукавов обмахрились, ворс местами вытерт; из темно-коричневого оно стало бурым. До основания был выношен и платок. Только резиновые сапоги Александры Тимофеевны сверкали весело, даже вызывающе весело, подчеркивая контраст и, определенно, свое превосходство над пальто и платком. Татьяне в голову не приходило, что следует откладывать часть денег из каждой получки, чтобы собрать на пальто, на платок; сразу купить эти вещи она не могла, зарплаты хватало лишь на питание да на мелкие расходы, тем более когда она перешла в ученицы — тут не до покупок. И вдруг совсем нежданный приезд Василия. Все это тотчас же сказалось на настроении. Вспомнилось, как два дня назад Александра Тимофеевна принесла из магазина отрез чудесной шерстяной материи на платье. Сказала: «Сестре Анисье хочу подарочек сделать». А кто ей сестра Анисья? Никто. Просто живет по-соседски, Татьяна узнала от Мани.