Торжественность этого зала по сравнению с темной и душной комнатой дома Полины произвела на Татьяну большее впечатление, чем полагала Александра Тимофеевна.
— Здесь мы и собираемся, — сказала Александра Тимофеевна.
— А… икон нет? — Татьяна не видела ни одного изображения святых.
— Зачем же иконы? В писании сказано: если веришь, верь в душе. Носи в душе имя божье, не забывай его. Это давние, дикие люди поклонялись всяким фигурам. Сделают из камня и молятся. Потом рисовать стали. А бога не нарисуешь, он свят и незрим.
Это верно, подумала Татьяна.
— В душе — он всегда с тобой, — Александра Тимофеевна старалась говорить просто, как о чем-то само собою разумеющемся, чтобы не насторожить Татьяну, не показаться навязчивой. — Вот такой, к примеру, момент. Решил человек ограбить другого. Может, он и верующий, этот грабитель, в церковь ходит. Пока в церкви, думает о боге, а вышел — и забыл. Носи он имя господне всегда в душе, не пошел бы на дурное.
— Да, — сказала Татьяна.
— Ты еще не знаешь нашей веры, Ефимовна. Чистая она у нас, как вода родниковая. Денно и нощно с божьим именем живем в душе. У церковных как: родился человек, его поп сразу и крестит. После этот человек и не захочет принимать веру, а его уже во младенцах приобщили. А у нас по-другому. Вырос парень или девушка, вошел в разум, в сознание, разобрался во всем и сам выбирает себе путь истинный.
— У вас детей не крестят? — это она слышала впервые.
— Нет, нет. Дите еще глупо, ничего не смыслит.
— Почему же дети бывают на молениях?
— Да ведь как тут ответить: кому дома их не с кем оставить, а которые дети сами просятся. Пение у нас красивое. Да чтобы и по улицам меньше шастали. Улица, Ефимовна, добру не научит.
Тоже возражать не приходилось, Александра Тимофеевна говорила правду. Улица многих портит. Бегают, бегают да и залезут в сад к кому-нибудь. А там, глядишь, еще что. Так оно и до милиции доходит.
— Разговорились мы с тобой, будто время свободное, — спохватилась вдруг Александра Тимофеевна. — Пойдем к сестре Марфе за ведрами.
Татьяна мыла половицу за половицей и краска словно оживала под ее руками. Очень хотелось угодить Александре Тимофеевне. Ей снова пришло на ум, что, видно, в самом деле вера у этих людей особенная, не похожая на другие. По православной вере и курить не возбраняется и водку пить. Там все просто. А здесь — строго. Даже в лагере, как рассказывал Дугин, и то баптисты не жаловались на жизнь.
Пока Александра Тимофеевна управилась на «сцене», Татьяна вымыла зал. Стало еще светлее, просторнее, и цветы на материи, покрывавшей пюпитр, фисгармонию и трибуну, выглядели совсем живыми.
Возвращались молча, каждая думая о своем. После мытья они отнесли ведра обратно к «сестре» Марфе, горбатой старушке, приставленной для наблюдения за молитвенным домом. Она жила во дворе, в пристройке к дому, занимая одна комнатку. У Марфы было тепло, и морозный воздух на дворе казался густым и колючим. Так вот где они теперь собираются, думала Татьяна. Как бы попроситься сходить на их собрание, послушать, посмотреть? Не разрешат, пожалуй. Но ведь Полина говорила, что к ним может приходить всякий, лишь бы не мешал молению.
— Александра Тимофеевна! — Татьяна подошла к ней, почти касаясь плечом. — Можно сходить на собрание?
Та приостановилась, посмотрела на Татьяну:
— Зачем тебе, Ефимовна?
— Послушать.
— Не… знаю. Можно-то можно, запрету нет, к чему только?
В этот вечер Татьяна чувствовала себя почти равной в доме. Пока она ничем не могла отблагодарить Александру Тимофеевну за внимание и заботу, сегодня впервые представился случай помочь хозяйке. После ужина она как бы случайно взяла со столика маленькую книжку в темном переплете — евангелие, словно собиралась переложить ее на постоянное место, на комод, но заинтересовалась, открыла, стала смотреть. Конечно, ничего Татьяна в евангелии понять не могла, но знала, что это занятие доставит удовольствие Александре Тимофеевне. Та действительно не замедлила сказать:
— Почитай, Ефимовна, не помешает. Умные люди собрали в книгу слова божьи. — Она подошла с кофтой в руках, с той кофтой, что Виктор купил в Ивановке и которая так понравилась Татьяне. — Маня! — позвала дочь. — Примерь-ка еще разок.