— Велика она мне, — ответила Маня.
— Примерь, посмотрим вместе с Ефимовной.
Кофта Мане была велика, на этом сошлись все единодушно.
— Прикинь на себя, Ефимовна, — попросила Александра Тимофеевна. Она обошла вокруг Татьяны, погладила плечи, одернула кофту на спине. Отошла, посмотрела со стороны, попросила застегнуть на пуговицы, потом расстегнуть. И совсем неожиданно сказала: — Как по заказу! Тебе ее и носить, Ефимовна!
— Что вы! — Татьяну бросило в жар от такой щедрости. — Она же очень дорогая! У меня и денег таких нет.
— Носи, носи, Ефимовна, сочтемся. Знаю я, сколь ты получаешь, все знаю. Хочешь, найдется где и подработать. Все равно вечерами дома сидишь, никуда не отлучаешься. Поговорить могу о тебе.
Месяц на небе казался слишком хрупким и немощным, неспособным на долгую жизнь. Снег под окном искрился от мороза, и редкие шаги прохожих доносились отчетливо и пугающе. В такие ночи Татьяна любила накрываться одеялом с головой, чтобы отгородиться от зимы, от стужи, но в этот вечер она засыпала спокойно, словно добрая Александра Тимофеевна могла уберечь от всех земных зол.
В середине марта случилось невероятное: Дугин ушел из общины. Событие оказалось равным извержению вулкана. Первые толчки вызвали неверие в возможную катастрофу, слишком все казалось прочным. Затем появилась растерянность. Эту растерянность, словно барометр, отмечали многочисленные короткие советы в доме Александры Тимофеевны. Наконец произошел взрыв — скандальный выплеск всего, что можно было придумать о Дугине. Будто бы его подкупили служители православной веры, вернули в церковь, вроде, на должность псаломщика; при этом называлась и цифра — не каких-нибудь тридцать серебряников, а две тысячи рублей в новых деньгах! Пополз слух, что Дугина принудили выйти из общины, припугнули судом за то, что он частно изготавливал на дому мебель. Дело рук милиции, утверждала Александра Тимофеевна. Но скоро сама отказалась от этой версии. Появилось новое: Дугин совсем не Дугин, ни в лагере, ни на войне он не был, а подослан «властью» испытать веру людей, разрушить религию, ввести общину в искушение. Надо молиться, благодарить бога за то, что он помог увидеть, распознать работу сатаны; молитвой искупать грех прошлого общения с неверным «братом».
Татьяна понимала, что все это вздор, чепуха, разговоры вызваны одним: очернить Дугина, не дать истиной правде дойти до «братьев» и «сестер». Она уже больше месяца не видела Николая Михайловича, только от Виктора слышала, что тот оставил дом и куда-то уехал. Она понимала и то, что в известной мере была соучастницей Дугина в отходе от баптистов, что этому поступку определенно содействовали разговоры с Дугиным, свидания с Полиной в больнице. И боялась. Боялась, что Александра Тимофеевна направит зло против нее. Боялась встречи с проповедником, которого так грубо дважды выпроваживала из дому Полины. Боялась, что может остаться без квартиры, без покровительства Виктора и Мани. Особенно теперь, когда она вошла почти в неоплатный долг к Александре Тимофеевне. Эта шерстяная кофточка, сапоги и новое пальто: из зарплаты Татьяне придется рассчитываться с хозяйкой не меньше года. Пальто тоже появилось как бы случайно в ее скудном гардеробе. Как-то в воскресенье пошла Татьяна с Александрой Тимофеевной на рынок. Завернули по пути в магазин. Хозяйка почти насильно заставила квартирантку обзавестись хорошей вещью: «По тебе сшито! Рассчитаемся, даст бог!..»
И Татьяна старалась не вызывать недовольства Александры Тимофеевны. Каждый понедельник напрашивалась делать уборку в молитвенном доме, помогала Мане по хозяйству, а главное, уходила из дому на работу и возвращалась всегда в положенное время. Это нравилось Александре Тимофеевне.
— Ты веришь, что Николая Михайловича специально подослали навредить вашим? — спросила Татьяна однажды Виктора.
— Мама говорит, да.
— А сам как думаешь?
— Наверное, правда.
— Ты серьезно?
— Мне нельзя думать по-другому, — признался Виктор.
Он был откровенен с Татьяной.
— Все пекусь о тебе, Ефимовна, — заговорила после ужина Александра Тимофеевна. — Хороший ты человек. Работящая, послушная, а истинного счастья нет. Бьешься, что рыба, об лед, да где этот лед пробить возможно. Суета…
— Многим тяжело, — на всякий случай согласилась Татьяна.
— Многим, — подтвердила Александра Тимофеевна. — Всяк свою дорогу в жизни ищет. Поди посмеиваешься когда над нами, мол, от мира отошли, в религию скрылись.
— Что вы! У вас религия не плохая.