— В город хотела.
— Ого! Дальний путь. Возьмем, Вася, пассажирку? — обернулась к шоферу. — Застынет баба, чего доброго.
— Сади, Варвара Петровна.
— Ты бы хоть баллоны посмотрел, механик… Лезь, баба, на плацкартное место, довезем в полной сохранности.
Татьяна села посредине, между шофером и женщиной.
Тепло скоро расслабило тело, а запах бензина отчетливо вызвал воспоминание о первой встрече с Григорием. Пришел он тогда из армии, после действительной: стройный, красивый. Стал работать шофером в колхозе. Девки с ума сходили, сами липли, а он со всеми равно. Пошутит, посмеется — и опять один. Сонька Трухина смертельно по нему убивалась. Глаз не сводила. Худеть стала на виду. Сама начала письма писать, первая. «Утоплюсь, — говорит, — если он надсмеется над моей любовью. До помешательства дойду». Красивая она была, Сонька, только злая, как ведьма. Чуть что не по ней, — разнесет. Да ничего она не добилась. А у Татьяны все вышло с Григорием просто и необыкновенно. Сроду не замечал он ее. Если и посмотрит, бывало, то так, вроде на пустое место. Есть она или нет — одинаково. Татьяна не сердилась, как некоторые другие: куда ей до такого парня. Даже в мыслях не держала. Подумает изредка, да тут же и выбросит из головы. А потом вдруг и получилось. По весне было. Закрепили Григория женщин отвозить на поле и привозить обратно в деревню. Подгонит машину утром, выйдет из кабинки, покурит, пока все усядутся, — и в бригаду. Вечером то же самое. Кто вперед успеет, садится в кабину, на мягком сидении едет. Рядом с неприступным шофером. Села с ним однажды и Татьяна. Едет. Ведет машину Григорий, что-то про себя насвистывает. Высвистал все, что было, обернулся, посмотрел на нее и даже притормозил. Говорит: «Откуда ты такая взялась?» — Глаза — будто первый раз увидел. Промолчала она. Он опять: «Что же я тебя не примечал?» Осердилась она, подумала: смеется. И ответила: «На других глаза проглядел, где тебе меня приметить!» — «Не Танька ли ты, бабки Герасимихи?..» Заехали в деревню, ссадил он баб, а ей подождать велел, мол, что-то по секрету сказать надо. Завел мотор, да как газанет! Километров десять проскочил махом. Потом остановился. «Сердишься?» — спрашивает. «Пока не за что». — «А если я тебя поцелую?» — «Попробуй, — ответила она, — коли не стыдишься ходить царапаным». Сел он на траву и говорит: «Нет, не буду я тебя сегодня целовать. Оставлю на завтра». — «Сыт, что ли?» — «Дура ты, ох и дура, Танька! С самой демобилизации, хочешь знать, люблю тебя…»
Голос Варвары Петровны отодвинул прошлое:
— Родня в городе?
Потребовалось время, чтобы дать померкнуть воспоминаниям. Лишь тогда Татьяна откликнулась:
— Муж.
— Работает?
— Нет.
— В больнице?
— В тюрьме, — сказала и поразилась ответу: как просто вырвалось такое непривычное слово.
— В тюрьме? — переспросила Варвара Петровна. — Это худо, баба. За что посадили?
— Следственный еще. Шофером был.
— А-а-а! Авария, выходит. Понятно.
Татьяна промолчала. Заснеженные поля набегали на машину, расступались, безмолвно терялись позади в стылой поземке. Местами ветер перемел дорогу, перебросил через нее белые бугристые мостики. Варвара Петровна больше ни о чем не спрашивала, шофер все время молчал, и Татьяна опять стала думать о прошлом. Но прошлое тоже оказалось как бы переметено снегом, расплывалось вместе с голой гладью полей, становилось безликим, как степная ширь. Что думать, когда оно прошло и никогда не вернется. Душу травить.
Островком в безмолвном смежном просторе увиделась с бугра Ивановка, отмахиваясь от ветра голыми деревьями, с домами, по пояс тонущими в снегу. Здесь Татьяна бывала много раз. Полгода с лишним пролежала Лена в детском туберкулезном санатории, мать хорошо помнила дорогу к ней.
— Куришь, баба?
— Я? — вздрогнула Татьяна от неожиданности. — Не-ет.
— Молодец. А я курю. Дурная привычка, понимаю, да никак не могу отвязаться. Мужик на фронт ушел, — стала рассказывать, доставая папиросы, — я на завод, на его место. Слесарем. Там и начала эту заразу потягивать. В шутку сначала, потом всерьез.
— Ругался, наверно, он?
— Кто?
— Ну, мужик ваш. Когда вернулся.
Варвара зажгла спичку, прикурила, выдохнула на ветровое стекло дым и, словно не желая говорить правду, сухо ответила:
— Нет. Не ругался.
— А мой бы не стерпел.
— Твой? — снова к ветровому стеклу поплыл дым, закружился. — Может, твой бы и ругался… Твой живой, а моего немцы убили.
Машина подпрыгнула на выбоине дороги, охнула, жалуясь на боль. Толчок качнул Татьяну на шофера, она увидела на баранке его руку, большую, темную, так похожую на руку Григория. Медленно повела глазами по руке, к плечу в полушубке, украдкой, как на что-то запретное, взглянула на лицо шофера, первый раз за дорогу. И успокоенно вздохнула: другой. Правда, похожий на Григория ростом, загаром лица, молчаливостью, силой, но другой.