Работа оказалась в самом деле простой, требовалась лишь аккуратность, и Татьяна старалась, чтобы сшитые ею рукавицы были не хуже сделанных Еленой. Откладывая в сторону первую пару, она машинально подумала: «Еще двадцать пять копеек!» За второй парой мысль пришла сама собой: «Еще двадцать пять». Как ей пригодилось умение шить на швейной машине! — спасибо бабке Герасимихе. Вот сейчас еще будет двадцать пять копеек. Это уже рубль — десять рублей по старым деньгам! В тепле, без натуги, совсем запросто: рубль. Елена сказала, за вечер можно сшить двадцать пар. Сколько же это выйдет, в переводе на деньги? И, подсчитав, ужаснулась сумме: пять рублей! А за месяц… нет, нет, что-то много: сто пятьдесят рублей! Да, сто пятьдесят, если работать без выходных. Она готова работать каждый день, все равно свободна, никуда не ходит. О, если бы в самом деле зарабатывать по вечерам сто пятьдесят рублей в месяц! Да на комбинате семьдесят!.. Татьяна даже приостановила колесо машинки, сумма показалась ей слишком значительной. Она не только рассчиталась бы с хозяйкой, но купила к лету все, что нужно. Все-таки Александра Тимофеевна добрая женщина, кто бы другой заботился о чужом человеке?
— Давайте споем, сестры, — нарушила молчание Елена. — У нас есть новая песня.
Татьяна, кажется, первая кивнула в ответ. Как давно она не пела! А сегодня само рвалось из души что-то доброе, красивое, что можно рассказать лишь песней.
— Ты веди, — проговорила старуха Елене. — И напев дай.
— Напев, как в «Ключе славы», — ответила та.
— Слова напоминай, — не унималась старуха, не поднимая крючковатого носа от шитья.
— Слова хорошие, сами в сердце западают. Сестра Александра со слезами сегодня слушала. — И с воодушевлением прочла первое четверостишие:
«Что за песня? — подумала Татьяна. — Ни разу не слышала».
Проговорив, Елена запела. Голос ее звучал молодо, без всякого напряжения, скорее сдержанно, чтобы не выдать полной силы. К ней тут же присоединилась Агнесса, затем старуха и остальные. Чувствовалось, что поют они не впервые, слаженно, в два голоса, стараясь не мешать друг другу. Татьяна не сразу разобрала, кто из женщин ведет песню в полутоне, как она сама любила петь, связывая воедино первые и вторые голоса. И удивилась, что поет так ученица Агнессы.
Окончив, Елена проговорила новый стих. В нем, как и в первом, не было ничего особо религиозного, но он не походил и на обычные песни:
Татьяна силилась вспомнить, где она слышала этот протяжный мотив, грустный и одновременно торжественный, странно успокаивающий, уводящий за собою. На память пришел вечер, почти год тому назад, когда она впервые остановилась у калитки, очарованная звуками, как ей тогда показалось, струившимися с неба.
Третий и четвертый стихи говорили о любви к ближнему и покое, которого так недостает человеку в его бренной жизни. Продолжая петь, Елена подошла к Татьяне, посмотрела, сшитые ею рукавицы, кивнула головой, отошла обратно к столу.
Агнесса предложила еще раз спеть песню. При этом она посмотрела на Татьяну, как бы приглашая и ее в хор. Елена повторила слова начального стиха, и песня полилась снова, более стройно, более душевно. Татьяна тоже подхватила напев, совсем не потому, что песня понравилась ей, скорее, чтобы войти в семью поющих, не быть в стороне. Ее голос не остался незамеченным. Елена одобрительно улыбнулась, Агнесса кивнула.
Вечер прошел быстро. За четыре часа Татьяна сшила четырнадцать пар детских рукавиц. Складывая их стопкой, она в уме немедленно подсчитала, что заработала три рубля с полтиной. Подумала: для начала совсем не плохо.
Женщины стали расходиться.
— Подожди немного, я провожу тебя, — сказала Елена.
— Зачем же! — возразила Татьяна, но уходить не стала.
Осталась и Агнесса. Хозяйка вышла на кухню. Помня, что у Агнессы были неприятности в семье, Татьяна спросила:
— Пьет твой мужик или бросил?
— Бросит ребенок соску, жди!