Третий куплет оканчивался двустишием:
Пели красиво. Двуголосый женский хор сдержанно дополнялся басами мужчин. Но это была не мольба перед всевышним, а скорее просьба.
Разглядывая хор, Татьяна увидела Маню. Она сидела с краю второго ряда, и лицо ее — вдохновенное, устремленное куда-то выше голов людей, — не казалось таким уродливым, каким было на самом деле.
Пение окончилось. К столу подошел благообразный мужчина, словно списанный с лика святого. Он сказал, что сегодня будет прочитана очередная глава из евангелия, в которой рассказывается о посещении Христом дома Марфы и Марии. В рядах зашелестели страницы книг. Открыла свое евангелие и Александра Тимофеевна. Она подняла его так, что Татьяна тоже могла читать. И она стала читать, одновременно слыша эти же слова, произносимые проповедником. Однажды пришел Христос в дом сестер Марфы и Марии. Марфа немедленно начала готовить угощение, стряпать и печь, а Мария села у ног Христа, слушая его. Когда Марфа окончила работу и пригласила гостя к столу, Христос в ответ на приглашение сказал: не тем сыт человек, что он ест, а тем, что питает его душу. По его словам, Мария заслужила большей похвалы, она слушала его. А Марфа, занимаясь делами, не слышала слов Христа.
Прочитав главу, проповедник дал ей толкование. Он свел к тому, что многие слишком усердно занимаются делами, отводя вере и молитвам мало времени. Господь не осудит, если верующий не сделает на работе того, что ему назначено, если он будет ходить в старой одежде, питаться одним хлебом.
— Только в молитве наше утешение, братья и сестры, — говорил он. — Мы получим спасение и царствие небесное не по нашим заслугам на земле, а по милости божьей. Откройте Евангелие от Матфея, прочтите главу шестую, стих двадцать шестой. «Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и отец небесный наш питает их. И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые цветы, как они растут? Не трудятся, не прядут… Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам будет заботиться о своем».
Будь это на цеховом собрании, такого докладчика немедля приперли бы к стене: как это не думать о завтрашнем дне? Но здесь никто не намеревался опровергать или протестовать, слова воспринимались как истина, не требующая доказательств.
Снова донеслись звуки фисгармонии, и, следуя за чтением каждого стиха, зал вместе с хором пел новую песню. Прошло больше часа с начала собрания, и у Татьяны стала ныть спина: скамейка была узка, неудобна для долгого сидения. К тому же стало душно, хотелось пить. И когда после песни началась молитва, она с удовольствием вместе со всеми опустилась на колени, стараясь хоть немного размять одеревеневшую поясницу. Она не знала слов молитвы, но догадывалась, что молящиеся как бы вступают в непосредственный контакт с богом. Вслед за шепотом послышалось нарастающее бормотание, гудение, словно в потревоженном улье. Девушка слева зашмыгала носом, вероятно, сдерживая подступающие слезы. Но проповедник не дал вспыхнуть страстям, его настойчивый голос постепенно нарастал, заставляя людей вслушиваться, перебивая гул зала. И гул пошел на убыль, начал теряться по углам, снова переходить в шепот, в движения губ и исчез совсем, как только молящиеся стали подниматься, садиться на скамейки.
С момента прихода Александра Тимофеевна словно не замечала Татьяну, слушала, пела, молилась, глядя только перед собой: то на проповедника, то на хор. И все остальные были будто чужие, не знакомые друг с другом.
Вероятно, наступало главное действие этого пока что не во всех деталях понятного для Татьяны обряда.
К столу вышел пресвитер. Он был в черном костюме, и белая рубашка, застегнутая на все пуговицы, подчеркивала смуглость сухого лица, нездоровый блеск темных, блуждающих глаз. Он смотрел в зал, как показалось Татьяне, минуты три, во всяком случае слишком долго, угнетая, давя людей взглядом.
Его голос вызвал облегчение.
— Братья и сестры! Восславим господа нашего Иисуса Христа, единого и всепрощающего.
Внезапно его глаза остановились на Татьяне. Они вспыхнули еще ярче, словно с демонической силой сняли с нее пальто, кофту, белье, и она, казалось, предстала перед людьми совершенно нагая, со всеми слабостями и пороками, написанными на ее теле. Ей стало страшно и стало стыдно под этим горящим взглядом. Она почувствовала, как по лицу скользнули капли бессильного пота. Она не сразу поняла, что пресвитер уже не смотрит на нее, на ее теле еще дотлевали угольки от жара его горящих глаз.