Татьяна не узнала его голоса, не узнавала и его самого. Вместо молодого парня на стуле сидел бледный, хмурый человек, со взлохмаченными волосами и грубым, хриплым голосом.
— Не пойду! — вдруг выкрикнул он.
— Судить будут, Витя! — сказала Татьяна.
— Кто? — он вскочил, сжимая кулаки. — Кто будет судить? Они? — махнул рукой в сторону, имея в виду военкомат, или вообще всех неверующих. — Пусть судят! Пусть дают испытания! — и, опуская руки, сурово свел брови, снова выдавая страх, будто увидел перед собою толстые прутья тюремной решетки.
— Брат Кондратий уже беседовал с ним, — сказала Елена.
Сдвинулся стол перед глазами Татьяны, наплыл на комод и медленно вернулся на место. Ей так захотелось крикнуть в ответ на слова Виктора: «Не бесись! Тысячи людей служат, чем они хуже тебя? Загородился религией…» Это мелькнуло молниеносно, и Татьяна тут же вырвала с корнем еще бледный, слабый росток возмущения. Разве можно сказать такое сейчас Виктору в присутствии Елены? А за дверью пресвитер, Александра Тимофеевна!
— Молись, Витя! — чужим от волнения голосом и чужими словами проговорила она.
— Бог поможет, — добавила Елена. — Не поддавайся искушению.
Похоже, весь разговор был слышен в кухне. Когда они вышли, пресвитер схватил Татьяну за руку, радостным шепотом поблагодарил:
— Спасибо, сестра! Он так вас уважает… Спасибо!
— Только в молитве наша сила, — поддакнула Александра Тимофеевна, но совсем не грустно, вроде они уже решили, как поступить с Виктором, чтобы избавить его от службы в армии, и дело остается за чем-то малым, что не так сложно отрегулировать.
Новость немедленно облетела общину. Трудно сказать, какой невидимый провод связывал «братьев» и «сестер», но они шли и шли в дом Александры Тимофеевны. Встречая каждого, Александра Тимофеевна делала скорбное лицо, показывала рукой на дверь комнаты, молча разрешая навестить несчастного своего сына. Понимая тяжесть печали и не находя слов для утешения, «братья» и «сестры» заходили в комнату, вздыхали, говорили: «Молись, Витя», — и молча исчезали.
Признаться, Татьяну не тронул этот страх, который стоял в глазах Виктора. Не пытаясь спорить, она не могла и согласиться, что от армии надо как-то отделаться. Отслужит три года, вернется. Время мирное, бояться нечего.
Она пришла к Елене немного раньше обычного и сразу села за машинку. С каждой парой рукавиц в карман ложилось двадцать пять копеек, не следовало зря терять времени.
— Сегодня к нам новенькая придет, — сказала Елена. — Хорошая девушка. Будь с ней поласковей.
«Верят мне, — подумала Татьяна. — Своей считают».
Вошла старуха с большим крючковатым носом. Следом две женщины. Татьяне не терпелось увидеть «новенькую». И когда она появилась вместе с Агнессой и ее ученицей, Татьяна еле удержалась, чтобы не вскрикнуть от изумления. «Новенькой» оказалась Настя Свистелкина. Она робко переступила порог, взглянула на Татьяну и густо покраснела. И так же, как в первый приход Татьяны, на Настю никто старался не смотреть, не смущать ее, разговоры были слишком общие. Так же пели песни, внешне не имеющие к религии прямого отношения: о дивных лугах и стройных лесах, о цветах, разумеется, радующихся свету дня, славящих щедрость бога. Нельзя же утверждать, что стихотворение «Птичка божия не знает ни заботы, ни труда» тоже религиозного характера. Кстати, то ли за недостатком мелодий, то ли в порядке более быстрого освоения слов, песня пелась на известный мотив «Буря мглою небо кроет».
Татьяна отложила в сторону седьмую пару рукавичек, подсчитала: рубль семьдесят пять. Двадцать пар можно сшить за вечер, говорила Елена, Татьяна шьет уже по двадцать пять! Это шесть рублей с лишним в день. За прошлую половину месяца она получила чистыми сорок два рубля с полтиной. А ведь работает только четыре дня в неделю — среда и суббота дни молений. Воскресенье — тоже не работают.
Она взглянула на Настю и чему-то улыбнулась про себя.
— Расскажи-ка, сестра Пелагея, как ты уподобилась на том свете побывать, — сказала Агнесса, оборачиваясь к старухе с крючковатым носом.
— Рассказывала тебе, — неохотно отозвалась старуха.
— Другие не слышали! — В порядке краткого введения в события она пояснила, глядя на Татьяну: — Вот уж поистине чудо приключилось, сестры, с нашей Пелагеей! Все повидала, что ждет нас в загробной жизни. Своими глазами!
Не о ней ли однажды рассказывал Виктор по дороге в Ивановку? — подумала Татьяна. Похоже, о ней.
— Своими глазами, — подтвердила старуха совершенно серьезно.
— Да ты расскажи! — попросила Елена.