Снова безразлично тянулась дорога, как чужая жизнь, однообразная от начала до конца, с подъемами и спусками, со снежными переметами, утомительная, интересная лишь загадочностью своего конца.
Показался город: несколько заводских труб, справа и слева, посиневших от холода, прикрытых рваными дымными шалями. Нагромождение улиц, домов.
— Куда тебе, баба?
— Хоть куда, — ответила Татьяна. — Теперь я уже доберусь.
— Чего добираться, подвезем.
— Зачем же! У вас дела, а я…
— Давай, Вася, к тюрьме, — приказала Варвара.
— Нет, мне сперва к прокурору.
— Так и говори. На площадь, Вася. Свернешь по Садовой улице. У обувного магазина остановишься. Там квартал до прокуратуры.
Татьяна полезла в карман, достала деньги.
— Ты что? — хмуро сказала Варвара. — Убери. Убери, говорю. Пригодятся. — И добродушнее: — Спать-то есть где? Может, запоздаешь или на завтра останешься. Запиши адрес.
Татьяна ответила, что в городе покойной Гришиной матери сестра живет, домик свой. Примет без разговора.
— Смотри сама, — кивнула Варвара.
Когда машина остановилась у магазина обуви, она крепко пожала руку:
— Ни пуха тебе, баба, ни пера. Только не теряйся. В мире, как в море, утонуть недолго. Держись. Звать-то как тебя?
— Татьяна.
— Ничего, Танюха, не вешай нос. Обойдется.
Протянул руку шофер, оставив на ее ладони мазутистый след пальцев.
Глава вторая
В конце марта наступила оттепель. Талые ветры будоражили сонные еще сады, путались в камышовых крышах каменцев. Снег таял на глазах, покрываясь серой окалиной выступающей пыли. Степные балки взбухали от вешних вод. Проталины теплились паром.
Весна принесла долгожданную новость: Кирилл Валуев согласился отдать третье поле под кукурузу. Два года добивалась Татьяна решения, уговаривала членов правления, — да где там, — чтобы они пошли против Валуева. Знатный бригадир, к тому же близкий дружок председателя — такой часто живет по принципу: куда хочу, туда и поворочу. Двести гектаров лучшей поливной земли держал он под травами. Теперь травопольщикам крышка пришла. Пятьдесят гектаров передавалось звену Высотиной, остальные шли под зерновые.
Все это махом выложила Татьяне Мария Звягинцева. И предложила:
— Давай съездим на поле?
Теплая светлая радость колыхнулась в сердце: сев скоро!.. Но радость тут же померкла. Будь дома Григорий — все было бы по-другому. Как раньше: просто и привычно. Собрал бы председатель бригадиров и звеньевых, сказал: «Наступает исторический момент в разрезе полеводства…» Или не так. Но о том же.
И другое пришло, вроде бы само собой. То, что случилось во время поездки в город. Не взял ее тогда Афанасий Петрович, укатил. Сказал, в район едет. Добралась с попутной машиной Татьяна до города, разыскала прокуратуру, глядь, а председатель там. Стоит в приемной к прокурору, с каким-то лысым разговаривает. Спиной к Татьяне. Потом обернулся и сделал вид, что не заметил ее. А ведь узнал! Непонятное в этом что-то.
— Так ты и не повидала тогда Григория? — спросила Мария, видя задумчивость Татьяны.
— Нет. Зря съездила. К подследственным нельзя, сказали.
— Теперь уже недолго ждать. Будет суд, все решится.
— Все решится, — повторила Татьяна. — Скорей бы.
— Как же наш Афанасий Петрович без своего дружка обходится, — проговорила Мария.
— Без которого?
— Да про Кузю я, про завхоза. Ни одной субботы не разлучались. Председатель, Кузьма да Кирилл Валуев — троица колхозная. В рамочку вставить и вывесить.
— Пусть себе гуляют.
Татьяна и прежде не любила судачить о людях. Теперь ей совсем было безразлично, как живет председатель без дружка. Дай бог в своих делах разобраться.
Вечером прибежала уборщица правления.
— Афанасий Петрович тебя требует, Танюшка! Сказал, рысью к нему. Весь в бумагах, никого не подпускает.
Председатель сидел один. На столе кучами лежали папки. Некоторые из них были открыты, в других виднелись закладки — обрывки газет. Против обычного, он поднялся, вышел из-за стола, сел на стул, потер затылок. Чувствовалось, что разговор не простой и Афанасий Петрович не знает, как к нему приступить.