— Долгий сказ, до сей минуты у меня мурашки по телу скачут от переживаниев да от страхов. Бес-от каждый момент начеку, так и норовит душу заграбастать.
Словом, появилось однажды у бабки Пелагеи желание попутешествовать в дали небесные, еще при жизни заглянуть туда, куда все равно придется попасть после смерти. Молила она бога, молила, да все не доходили до него ее слова. И вдруг случилось.
— Стою я, матушки мои, молюсь, прошу всевышнего, — старуха отложила шитье, повернулась, оглядывая сидящих женщин. — И ударил свет огненный полымем вокруг меня. И я, матушки мои, будто не я, а пылинка дорожная. Несет меня вверх сила неизвестная, к самым облакам. А потом еще выше.
— Страх какой! — проговорила соседка Татьяны.
— Все во мне трепетало и колыхалось, — продолжала старуха.
— Тут я разобрала, что ангелы летят по сторонам, для охраны души. Солнышко кругом, крылья блестят у ангелов. Сколь летели, не помню. И вижу сады с одной стороны. Будто весной зеленя кругом. И яблоки на деревах. А под деревами — мужики, бабы, ребятишки сидят: так, без дела какого, просто прохлаждаются. «Видишь рай, сестра Пелагея?» — ангел меня выспрашивает. «Вижу, — ответствую ему, — радуюсь». — «Веруй искренне и молись всечасно, — говорит ангел. — Тебе тоже место уготовил господь в этом саду». Ну, сказать невозможно, до того все красиво!.. Про сестру Прасковью я еще не говорила, что видела в этом саду?
— Нет, — отозвалась Елена.
— Видела, как же! Будто как тебя вот, сестра Агнесса. Смотрю, сидит под деревами и покойная сестра Прасковья. Сидит так, рот разинула. А ее ангелок из ложечки кормит… Зубов-то она еще при жизни лишилась. Вот и сидит, ровно дитя малое. Кашицу какую глотает или еще что. Такое меня умиление просквозило: ни шуму тебе, ни газов, только пение струится и струится. «Господи! — говорю. — Как возрадуются души усопших, видя столь райские места!» А ангел ответствует, мол, молчи, тут нельзя говорить. Молись в душе…
— Истинно сказано, — вставила Елена.
— Ну, сидят они, значится, рядочками так… мужики, бабы, ребятишки. Пение идет…
— Ты уже говорила, сестра Пелагея, — поправила ее Елена. — Потом-то что повидала?
— И старуху Марфу тоже, — ответила она. — И убиенного Кирилла. Авдокею потом. Тоже под кусточком. Павла того, Мареиного ребеночка…
Что-то застопорило в рассказе сестры Пелагеи. Видно, она давно не поведывала другим о своем более чем странном путешествии. Этим и воспользовалась ученица Агнессы, без умысла введя старуху во гнев. Спросила:
— Голые они там или в одежде?
— В какой еще одежде! — грозно сверкнули глаза старухи. — В своих одеяниях. Как из воздуха или из воды. Сквозь светятся.
— Потом-то что? — Елена спешила вывести «сестру» на торную дорогу. — Увидела рай. А дальше?
Сестра Пелагея вздохнула.
— И потом было. Опосля уже, значится, — старуха все еще сердилась на неуместный вопрос Агнессиной ученицы. — Пролетели мы мимо рая, и вижу, как сейчас вот, горы черные, а над ними смрад и скрежетание. И привели меня ангелы к воротам железным, кованым. Сказали стражам у тех ворот: «Покажите сестре Пелагее какой есть ад». Распахнулись ворота, матушки мои, и увидела я страсти невыразимые. Котлы со смолой кипят, а в них грешники варятся. Плачут, стонут, да куда из тех котлов выбраться! А те, что при жизни всякие мирские песни пели, те горячие сковородки лижут. А те, которые плясали…
— На танцы ходили, — пояснила Елена.
— …те пляшут на гвоздях. Доски лежат, а в досках гвозди набиты.
— Страсти, господи! — отозвалась соседка Татьяны.
— Повидала, повидала, матушки мои, — закачала головою старуха. — Жгут их нещадно, тех грешников, измываются над ними. Вечные муки ада испытывают. Молодых видела, как же! Много их. Старых — меньше. Старые все больше в раю. У старых вера крепкая, их мирские соблазны не искушают. Повидала, ничего не скажешь. Мишку Афанасина повидала. В котле он кипит, отступник… Убивцу одного, тоже в котле…
Старуха снова впадала в словесный транс, и Елена немедля пришла на выручку.
— При жизни надобно о будущем думать. Бог все видит.
Она еще что-то говорила: о вере, о молениях и чистых помыслах, — Татьяна плохо слушала ее слова. Она попыталась представить рай, но выходило что-то похожее на каменский колхозный сад: деревья, яблоки дозревают и вдруг… под деревьями голые люди! Все вместе: мужики, бабы, ребятишки. Такая как Елена — еще ничего: молодая, в теле, складная, с ней даже с голой сидеть приятно. А попадешь в общество бабок Пелагей, не обрадуешься и раю. Стошнит от одного вида. И другое: сидят — день, два, неделю, год. А что дальше? Ведь в раю придется жить вечность, тысячи тысяч лет, как говорит священное писание. Нет, ей совсем не хотелось сидеть голой рядом с такой как Пелагея. Тут же пришло имя Василия. Татьяна не сразу отмахнулась от него, и тайная дрожь рывком метнулась по телу. «Господи, всевидящий и вездесущий, — тоскливо стала читать она молитву, — сохрани и помилуй мя во житии и…» Но Василий уже как бы подошел, раз она позвала его, стал рядом, отстраняя рукой молитву, словно занавеску на двери, за которой пряталась Татьяна.