— Я совсем не думаю о вас плохо. Там, наверно, обо мне всякую всячину говорят, — он определенно имел в виду общину, Татьяна так и поняла. — Мне очень хотелось вас повидать. — Его большие грубые руки не находили места. На какое-то время Дугин показался ей почти таким, каким однажды был у магазина, ожидая Татьяну. Почти. Однако на этот раз его растерянность была другого порядка. Он не выглядел просителем.
— Мне некогда, — сказала Татьяна. — До свидания.
— Что же, если вы так спешите, то до свидания, — ответил он, подавая руку. — Извините, если что не так, Татьяна Ефимовна.
— Ничего, все так, — она не могла уйти, не найдя дороги, пусть тропинки к миру, и почувствовала облегчение, что ей не надо отвечать на его вопросы, следовательно, не надо лгать. А правду говорить она не хотела. Правды, как таковой, собственно, еще не существовало, она должна была определиться через месяц, два, возможно, через год.
— Извините.
— Ничего, Николай Михайлович.
— Заходите как-нибудь.
Но он забыл сказать, куда же заходить, где искать его, если бы Татьяна и надумала навестить Дугиных. Она смотрела вслед, пока Дугин дошел до будки стрелочника, свернул с дороги и скрылся в сумятице разбросанных по парку домов железнодорожников.
Стоял и Виктор. Татьяна встретилась с его усталыми глазами, в которых еще витали тени страха. Она попыталась успокоить Виктора:
— Ничего Николай Михайлович не знает, на пушку берет!
— Знает! — строго ответил он.
— Откуда?
— Слышали, сказал: «Они часто рубят пальцы». Это про Николая Прилежина и Семена Острякова.
— Как? Разве…
Виктор понял, что проговорился. Что вот так же, где-то в разговоре обронит случайное слово, и его «секрет» перестанет быть тайной для окружающих. Кто-то расскажет другому, тот третьему. Пока дойдет до милиции, до военкомата. Пот выступил у него на лбу: как же он неосторожен!
— Говорят, — ответил он, — не знаю правда ли.
— А ты не верь всяким сплетням, — ответила Татьяна, с усилием удерживая равновесие в разговоре. И строже, по-родительски добавила: — Запомни раз навсегда: колол дрова. И все!
Она не собиралась стать над Виктором властительницей, он сам отдал себя под ее команду и защиту всего лишь одной внешне ничего не значащей фразой:
— Спасибо, Татьяна Ефимовна!
Понятно, встреча с Дугиным и разговор — во всех подробностях, — сразу же стали известны Александре Тимофеевне. Она плакала от радости, что Татьяна так «отбрила» Дугина. Слезы не давали ей говорить, и Александра Тимофеевна лишь смотрела на Татьяну с преданностью умного животного, которое не способно выразить свои чувства человеческой речью. Она тут же произвела наличный расчет за доброту квартирантки: открыла сундук, вынула отрез шерсти на платье. Бордовая материя казалась коричневой в складках, а на изломах алой, словно на ней выступала кровь Виктора.
Старая Марфа, караульщица и хранительница молитвенного дома, совсем занемогла. Татьяна затопила плиту в ее маленькой комнатушке, вскипятила чай, подмела. Старуха следила за нею глухим тоскующим взглядом.
— Посиди, — попросила Марфа. И просто, как о совсем обычном, сказала: — Помру я скоро.
— Страшно, наверно, смерть ждать? — Татьяна подоткнула ей под бок одеяло, поправила подушку.
— Нет, — отозвалась Марфа. — Все там предстанем.
— Все, — согласилась Татьяна.
— Я свое отжила… не жалуюсь… Восемьдесят три года.
— Дети-то есть?
— Был сын — помер.
Она долго лежала с закрытыми глазами. Татьяна подумала, что Марфа заснула и хотела уйти, не будить ее. Заходя за ведрами, когда мыла полы в молитвенном доме, Татьяна изучила нехитрый запор дверей комнатушки и могла сама закрывать за собою. Но Марфа не спала. Она открыла глаза, посмотрела на Татьяну:
— Второй день святая не кормлена… скажи сестре Лександре.
Похоже, она бредила. Татьяна тихо переспросила:
— Какая святая?
— Левона.
Татьяна ничего не поняла. Видно, старуха действительно забылась, говорит что-то неразумное.
— Скажу, скажу, — пообещала Татьяна вставая. И внезапно вспомнила невольно подслушанный разговор между Виктором и Маней. Как-то он вернулся слишком поздно, за полночь. Разуваясь у порога, сказал Мане: «Все в порядке. Привез святую». — «Какую?» — спросила Маня. — «Левону, — ответил Виктор. — Она еще совсем молодая оказывается». — «Ты раньше никогда ее не видел?» — спросила Маня. Виктор ответил, что даже не знал, у кого она обитала. Скажи он: «жила», значит разговор шел о живом человеке. Но слово «обитала» ничего не пояснило Татьяне. Возможно, Виктор перевез с одного места на другое какую-то картину — изображение святой Левоны, — или скульптуру. Через полчаса пришла и Александра Тимофеевна. Прямо с порога проговорила: «Перевезли пригожую, слава богу. Так волновалась…» — фанерная дверь пропускала из кухни в комнатку каждый шорох. Судя по тому, что перевозом занимались ночью, выходило, «святую» нежелательно показывать случайным людям. И вдруг теперь: «Второй день святая не кормлена!» Значит, она есть! Значит, она где-то близко, коли Марфа знает о ней. Кто же она такая? Или: что же это такое — святая?