Татьяна не могла уйти, она опять села около Марфы.
— Скажу обязательно. Чем кормите-то ее?
— Молочка ношу… хлеба… что есть.
— Давайте я, — сердце отчаянно забилось, — давайте я покормлю?
— Чего? — протянула Марфа. — Лександре скажи.
— Давайте, отнесу, — настаивала Татьяна.
— Нельзя тебе.
— Отчего же?
— Рано… рано, сестра.
— Она же голодная, Левона! — попыталась Татьяна убедить Марфу. — Разве можно два дня не кормить?
Старуха закрыла глаза. Татьяне стало страшно: закроет вот так и скончается. Она смотрела на ее известковое лицо, на пепел волос, на слабые движения впалой груди и невольно отодвинулась, точно Марфа уже скончалась.
Татьяна еще посидела минут пять. Следовало уходить, идти к Елене, шить рукавицы. Пусть Марфа лежит одна. Но в голове назойливо кружилось: «Что же за Левона? Где она, какая? Может, старуха скажет еще что-нибудь? Посмотреть бы на эту «святую». Пожалуй, первый раз ей сегодня не хотелось идти к Елене, не хотелось заработать лишнюю пятерку или тройку денег. Татьяна уже почти рассчиталась с Александрой Тимофеевной, но сколько предполагалось покупок! Ей не хотелось уходить не только потому, что она не разузнала ничего определенного о «святой». Она поймала себя, наконец, на внимании к этой маленькой и низенькой, однако весьма уютной комнатке Марфы. На пристальном внимании, можно сказать. Вероятно, здесь всегда жил покой. Можно войти, задвинуть планку засова на двери, сесть на стул и сидеть, ни о чем не думая. Или лечь. Или ходить из угла в угол: ходьба удивительно успокаивает, отсеивает посторонние мысли и сосредотачивает на главном, как, вбирая в себя массу солнца, увеличительное стекло выдает лучик концентрированного света и тепла. Еще лучше, жить здесь с Леной…
— Ты не ушла? — тихо спросила Марфа. — Иди, позови сестру… Лександру.
— Ладно.
— Иди… поспеши.
Идти не пришлось. Александра Тимофеевна явилась сама. Она взглянула на Татьяну и, похоже, вздохнула с облегчением: здесь! Подошла к Марфе, глянула на нее, спросила:
— Плохо, сестра?
— Сил нет, — ответила Марфа, не открывая глаз.
— Ослабела ты, — сказала Александра Тимофеевна. — Ослабела.
Слова сами сорвались с языка Татьяны:
— Левона не кормлена второй день.
Александра Тимофеевна вздрогнула, но сумела не выдать себя, отошла в сторону, остановилась, обдумывая что-то. Понятно, ее удивило, что Татьяна знает о «святой», в то же время она подумала, что рано или поздно Татьяна должна узнать.
— Покормлю, — ответила Александра Тимофеевна, все еще обдумывая, откуда Татьяне стало известно о Левоне и как теперь вести себя. Она уже недели две сама ходила кормить «святую», старуха Марфа плоха, не приспособить ли Татьяну к этому делу? Словно кадры в кино, мелькнули в голове события всех дней жизни Татьяны в доме Александры Тимофеевны: смиренная, разговоров лишних не ведет, послушная, Виктора не выдала, Дугина слушать не стала… И решила: можно и тут довериться. Если выстоит, — готовить к крещению. И радость озарила ее лицо, колыхнула обвисшие щеки. Господи! Неужто так быстро? Да кого? — такую, перед которой сам пресвитер терялся, уходил с ее глаз. Истинно возликуют «братья» и «сестры», увидев столь дивное чудо приобщения Татьяны.
— Давайте я помогу вам, — смиренно попросила Татьяна.
— Помоги, — согласилась Александра Тимофеевна.
Это было простое любопытство. Но когда Александра Тимофеевна налила кружку молока, отрезала от булки кусок, достала из кармана несколько конфет, любопытство уступило место чему-то другому, что нельзя было назвать ни страхом, ни удивлением, хотя в этом новом чувстве обозначалось и то и другое.
Решив, Александра Тимофеевна посчитала нужным подготовить Татьяну ко встрече со «святой».
— Вишь какое дело, Ефимовна, — она избегала лишний раз называть Татьяну «сестрой», — сироту подобрали. Восемь годков ей было. А по разуму, что старушка. Про видение рассказывала. Будто ночью раз сам господь подошел к ней и сказал: «Отрекись от сует, посвяти себя молитве и вере». Так и сказал. Жила она у нас года два, все молитвы наизусть знала. И опять видение ей случилось. Молилась, и вдруг упала, забилась, кричит кто знает что. Когда отошла, стала просить: «Спрячьте меня от людей, от свету. Хочу день и ночь с господом богом жить, только его видеть, с ним говорить». Как же не исполнить ее волю? Исполнили. По всем порядкам. Года три у Василисы жила, потом пришлось в другое место перевезти. Дознался кто-то, слух пустил, мол, насилие совершается… Господи милостивый, не дадут и волю сироты исполнить! Люди теперь — один другому сущий враг.