— Слышу.
— Подай-ка карты, кину еще разок.
Татьяна взяла со стола потертую, засаленную колоду карт. Неужели они могут что-то предсказать наперед? Кое-кто из баб говорил ей раньше про ворожеек: одной, будто, правду сказали, другую обманули. Она подала карты. Остановилась около кровати. Дарья Ивановна поднялась, села, не вынимая ног из-под байкового одеяла. Без кофты, в белой рубашке, со слишком большим выкатом спереди, с редкими седыми волосами, захваченными двумя жиденькими косицами на затылке, она и впрямь была похожа на ворожку. Карты слипались, пальцы у Дарьи Ивановны гнулись плохо, и ждать пришлось долго, пока она разложила их, собрала по паре, снова разложила и сказала:
— В казенном доме его голова, перед начальником. А дальше не пойму, вроде, больная постель предстоит, вроде, свидание с какой-то трефовой дамой… Ни с кем он у тебя не… может, завел какую, а? Валет вот мельтешит под ногами, что пес непривязанный. А король казенный ушел, сатана, оставил его душу. Пусть уходит, туда ему и дорога. Девятку-то откуда принесло?
— Она у тебя из рук выпала, тетка Дарья.
— Из рук?.. А к месту выпала, к месту. Вот с нею и пиковая девятка уйдет, весь казенный разговор. Если бы не семерка…
— Что она обозначает?
— Черт ее знает! — Посидела молча, вздохнула, собрала карты, сунула под подушку.
Татьяна ждала. Дарья Ивановна легла, натянула одеяло до подбородка, сказала, словно сама себе:
— Невинного не осудят, ворожить нечего. А если вина есть…
Татьяна вышла в кухню. Подумала: зря не взяла с собою Лену. Можно бы вдвоем пойти к отцу. И тут же решила: хорошо, что не взяла, зачем девочку по судам таскать.
— Маслица в тесто подлей, ложки четыре. Постного, — сказала Дарья Ивановна. — В столе внизу, в стеклянной банке.
Банка оказалась пустой.
— Куда же я его все вышпаркала, — проговорила Дарья Ивановна. — Раз нет, стало быть, нет. Тесто постоит, сбегай, купи. Магазин на углу, около поворота к железной дороге. Открыт еще, сбегай-ка. Сахару прихвати килограммчик, больше не надо. Уедешь, опять одна чаевничать буду.
Вечерело. Землю и небо в конце улицы разрезала алая полоса заката. Незнакомая женщина на тротуаре остановилась, пристально оглядела Татьяну. Запомнилось, была она в платке, повязанном узлом под подбородком, как носят старухи. А лицо молодое, красивое. Несколько малышей безуспешно пытались покататься на санках по узенькой кромке серого снега вдоль дороги. Полозья санок тонули в снежной каше, задевали о гравий, не двигались с места.
Выходя из магазина, Татьяна приостановилась у входа. По улице неслась легковая машина, вздымая по сторонам фонтаны грязной воды. На углу машина резко затормозила. Татьяна собралась было идти, но ноги вдруг перестали ее слушаться, словно одеревенели. Из машины вышел человек, удивительно похожий на колхозного завхоза дядю Кузьму. Правда, был он в коротком пальто и мятой шляпе. Человек что-то сказал шоферу, оставил дверку машины приоткрытой и направился к магазину. Татьяне страшно захотелось узнать, что́ это за двойник дяди Кузи; она стала смотреть. Человек подошел к прилавку, вынул бумажник, достал деньги, протянул продавцу. Тот подал ему две поллитровые бутылки водки. Стоял этот человек так, что рассмотреть его лицо было невозможно. Но вот человек повернулся, прошел вправо, остановился у витрины. Разглядывая продукты, он вынул платок и страшно знакомым движением — от носа ко лбу — вытер, видать, потное лицо. Шляпа приподнялась, и сомнения Татьяны развеялись: это был Кузьма Миронович.
Она дождалась, когда тот взял колбасу, печенье, еще что-то и как только завхоз направился к выходу, бросилась ему навстречу.
— Дядя Кузя!
Он резко надвинул, шляпу на глаза, хотел пройти мимо, остаться незамеченным, но Татьяна схватила за рукав пальто:
— Дядя Кузя! Это я… я… не признали, что ли?
— Ты откуда? Чего здесь? — оглянувшись по сторонам, спросил он. — Некогда мне, тороплюсь.
— Я же… суд завтра, вот…
— И что? При чем моя личность? Иди, Татьяна, иди, милаша. Нет у меня времени, — часто моргая, вполголоса торопил он.
— Как же это… разговоры-то, будто вы в этих самых… в побегах или как их.
— Какие разговоры? Ты что!.. Ничего не знаю… иди… иди…
— Гришу-то судить будут! — с болью выкрикнула она, словно с уходом Кузьмы исчезала последняя надежда на его оправдание. — Вы Гришу хорошо знаете, может, слово за него сказали бы. Осудят — и все, что я тогда буду делать?
Донесся сигнал машины. Татьяна вздрогнула. В стекле витрины неясно отразилось ее отчаяние.
— Значит, все вы…