— А машину как поведешь?
— Ты что! Этого квасу я и не почувствую.
— Не надо, Вася.
Он налил стакан, выпил. Подумал, еще добавил половину стакана. Заткнул пробку, швырнул бутылку с остатком вина в сторону.
— Мам, искупаю зайчика? Я уже наелась.
— Иди, искупай, — не дожидаясь ответа Татьяны, разрешил Василий. — Только сама не залазь в воду. Сиди на берегу.
Татьяна посмотрела на него с удивлением: отец объявился! Она хотела убрать со скатерти остатки еды, Василий остановил: успеем, не к спеху. Достал папиросы, закурил. «Сейчас скажет о своих чувствах, — подумала Татьяна. — Очень удобно: до города далеко, не уйдешь пешком, волей-неволей надо слушать».
Да, он собирался говорить с ней. Но о другом. Татьяна это поняла по голосу, по первым словам.
— Я не верил, что ты зашла так далеко.
Пауза показалась слишком длинной. Татьяна нетерпеливо сказала:
— Продолжай, я слушаю.
— Не верил. Ведь я знал тебя, Таня. Знал, казалось, как самого себя. А теперь не узнаю.
— Постарела? — на какое-то время она почувствовала себя неестественно задиристо смелой, как год назад, когда встречалась с Василием, рвалась к нему и сдерживала себя до приступов головной боли.
— Выглядишь ты превосходно… Мне, например, нравишься еще больше, — ответил он.
— А другим?
— Другим? Тоже. Пожалуй, больше чем мне.
— Почему же это?
— Ты с ними ближе, всегда рядом.
— Как это, ближе? Не думаешь ли, что я… что с кем-то… — ей вдруг стало жарко, хотя под ветвями ели по-прежнему держалась тень.
— Этого я не думаю, успокойся. — Он приподнялся, посмотрел в сторону ручья. Лена сидела на берегу. — Этого я не думаю, Таня, — повторил он с большой убежденностью. — Дело в другом, ты сама понимаешь.
Было бы бессмысленно выспрашивать, в чем другом, и Татьяна решительно шагнула навстречу:
— В религии?
— Нет. В религиозности.
— Я все понимаю. Тебе не нравится, что я живу у баптистов.
— Не то слово «не нравится», — спокойно возразил Василий. — Жаль мне тебя, Таня. Ты сама не понимаешь, что делаешь с собой.
— Что же я делаю? — это слишком — выслушивать наставления в двадцать шесть лет! — Ты прямее, Вася, смелее. Я уже не девочка, кое-что в жизни видела. Не обижусь.
— Я и так не иду кружным путем. Жаль, что ты забила голову всякой чепухой. Подожди, не перебивай. Я тебе совсем не хочу говорить, что бога нет. Хотя его и в самом деле нет. Другое скажу. Если человека сегодня назвать дураком, завтра, на третий, пятый, пятнадцатый день, — он привыкнет к этому и будет думать, что в самом деле дурак. Так люди привыкают и к богу. Помнишь, как ты громила Дугина?
— Откуда ты знаешь?
— Он рассказывал. И Виктор. А теперь сама стала верующей.
— Когда же это случилось по-твоему? — Ей хотелось спорить, ругаться, любыми мерами стоять за себя.
— Трудно определить, — ответил Василий. — Кто может сказать: я стал верующим семнадцатого января! Или двадцать четвертого августа. Но ты уже стала верующей. Еще немного — и «сестры» доконают тебя. Они отнимут у тебя свет, волю, радость — все! Ты станешь такой, какой была Полина, — сумасшедшей бабой… Ты умная, Таня, сильная ты, зачем же идешь этой темной дорогой?.. Подожди, выслушай!.. Мы не вернемся в город, пока я тебе не расскажу, что думаю. Тебе было тяжело, я знаю. Ну, оступилась, потеряла почву, так одумайся теперь. Брось эту лавочку! Варвара Петровна о тебе спрашивала. Поможем вернуться на комбинат, квартиру найдем, только уйди от них! Плюнь на них! Разве…
— Хватит! — оборвала Татьяна. — Не хочу слушать.
— Тебе придется дослушать. Извини, но ты уже…
— Поучи других! Не рано ли нанялся…
— Перестань! — сердито крикнул Василий. — Ты стоишь на пороге преступления. Это же враги, твои братья и сестры! Чему они учат? Не только молитвам, а похуже.
— Чему же?
Он не собирался показывать ей «салфетки», взятые у Лены. Но рука машинально скользнула в карман, вынула их, протянула. Лишь взглянув, Татьяна сразу поняла, что Василий знает больше, чем она думала.
— Сегодня в этот ваш дом не пришла на молитву Агнесса. Она ночью разносила такие бумажки по поселку комбината и наскочила на милиционера. Ночевала в отделении. И ты захотела туда?
Татьяна словно одеревенела от этой новости. Агнессы в самом деле не было в молитвенном доме, она это помнит. Что же с ней будет? Неужели осудят, посадят в тюрьму? Надо было что-то сказать или спросить, не сидеть молча, истуканом. Но язык не поворачивался.
— Вот она, ваша набожность. Чувствуешь, какому богу служить пошла? Птицу убить нельзя по вашей религии, а людей убивать можно. Руку-то Виктор изуродовал не случайно, чистый факт. И тот, Иван, что слесарем на автобазе, глаз песком до бельма натер, как раз перед призывом… Вам бы в скит какой податься, в дремучий лес, от людей подальше. Так нет, других с толку сбиваете. Квартирантов, что живут в доме Полины, уже пригрели. Настю засватали. Подметные письма разбрасываете… Что с тобой?