Он видел, как Татьяна побледнела, немощно раскрыла рот, ухватилась руками за грудь.
— Что ты, Таня? Плохо тебе?
Василий успел вскочить, подхватить ее. Бережно опустил на землю, расстегнул ворот платья. И подумал: как она хороша! Потом сбегал к реке, принес кружку воды, намочил платок, положил ей на лоб. Бледность постепенно сходила с лица, дыхание становилось ровнее, глубже, и Василий успокоился: пройдет, обычный обморок. Нервы не в порядке. Он поднял ее голову, положил на свои колени, стал осторожно гладить волосы. Именно такой — тихой, утомленной, обессилевшей бывала она раньше, не способная говорить, смеяться, даже отвечать на поцелуи. Когда это было? И кто все отнял? Как он не углядел за ней, не поднял тревогу, когда она перешла к Александре Тимофеевне. Ведь знал, что Виктор баптист, весь этот кусок окраины захвачен баптистами, как чумой. Нет, он не отдаст ее пресвитеру, сестрам. Если потребуется, он разнесет в пух и прах всю общину, сделает что угодно, но Татьяну уведет от святой каторги.
— Я люблю тебя, Таня! — это сорвалось само собою. — Если бы ты знала, как я тебя люблю!..
Она вздохнула, открыла глаза, не совсем понимая где находится, почему вдруг ее голова на коленях у Василия.
— Милая ты моя… как ты еще глупа, Танюшка! Люблю я тебя, даже такую, непонятную. Черт тебя знает, чего ты мне так встала на дороге. Ни на кого смотреть не хочу, на глаза никого не надо. А с тобой сидел бы вот так, сутками… Даже целовать не стал бы… только смотрел…
Татьяна опять открыла глаза: не сон ли это? Она слышала, что говорил Василий. Что-то беспомощно радостное наполняло сердце, убаюкивало, уносило и вместе с тем витало вокруг нее. Она боялась пошевелиться, распрямить немеющую руку.
— Если не хочешь встречаться со мной, видеть меня, я не стану надоедать, Таня. Силой мил не будешь. Но ты уйди от них, от этих «сестер» и «братьев». Оставь их!..
И вдруг все лопнуло, раскрошилось на мелкие куски, словно от внезапного удара грома. «А бог? Он же видит, как Татьяна положила голову на колени Василия. Слышит его слова. Он не простит ей…» Она вздрогнула, оттолкнула его руку, вскочила.
— Лена! — крикнула дочери. — Собирайся, поедем.
Василий поднялся, подошел к Татьяне. Сказал глухо:
— Я тебя понимаю. Но… Лена тут ни при чем.
— Мы не успеем засветло доехать.
Вот так, подумал Василий, теперь, кажется, все. Я стал ее врагом. Он молча смотрел, как Татьяна торопливо собирала посуду, одела Лену. И вспомнил про «салфетки». Может, через них удастся оставить тропку к Татьяне? Маленькую тропку человеческих отношений.
— Таня! — позвал он.
Она подошла.
— Не сердись на меня. Я тебе зла не желаю. Вот, — достал из кармана листовки, чиркнул спичку, поджег их, — видишь?
— Спасибо, Вася.
Да, тропка осталась. Он видел это по лицу Татьяны, чувствовал по голосу, пока добирались до дому. Но тропка, не больше. Окольный путь. Дороги были перекрыты шлагбаумом религии.
«Вот ты снова вошла во грех, — сказал голос. — Ты даже не могла постоять за веру, за своих единомышленников».
«Я прервала разговор, — ответила Татьяна. — Разве это не в счет?»
«Ты испугалась разговора».
«Я не хочу слушать что попало».
«Раньше ты слушала».
Голос преследовал ее до двора молитвенного дома. Только войдя в калитку, она почувствовала облегчение. Здесь была ее крепость, в которой Татьяна могла держать длительную и надежную оборону против всего, что жило и делалось за оградой. Так ей во всяком случае казалось.
Во дворе сидела Александра Тимофеевна с Маней. Видать, ждала Татьяну. Сказала:
— Поди, Мань, покорми Леночку медком. Мы с Ефимовной подышим. — Лишь успев проводить, настороженно спросила: — Ничего там на улице не примет-но?
Татьяна не видела ничего, что могло броситься в глаза.
— Беда-то какая у нас! Господи, за что наказание даешь!.. Пожар произошел, Ефимовна. Сестра Елена… будет ли жива, один бог знает!
Татьяна ужаснулась, слушая Александру Тимофеевну. Елена опять ночью разносила баптистские листовки. Часть осталась. Она спрятала их в дымоход плиты. Днем, видать, забыла вытащить, затопила плиту. Понятно, дым в трубу не пошел. Решила плеснуть керосину, пробить тягу. Плеснула прямо из бидона. Огонь охватил и плиту, и бидон, и Елену. Бежать бы ей во двор, звать на помощь. Да, видать, о листках вспомнила, хотела вынуть. И задохнулась в дыму. Пока соседи дым заметили, прибежали, вытащили Елену, на ней вся одежда обгорела.