— Это вы? — удивленно произнес один, приподнимая край мокрой шляпы.
— Да.
Она сразу узнала следователя, скорее по голосу, чем по его виду.
— Разрешите войти?
— Входите, — плечо дернулось с полнейшим безразличием.
— Ну, так… здравствуйте! — шагнув в калитку, следователь протянул ей руку. — Вот уж, поверьте, не ожидал встретить здесь знакомых!
— Что же так? — с редкой беззаботностью улыбнулась Татьяна, Хотя ее так и подмывало сказать: «Здесь дом для верующих, и вам нечего делать».
— Я полагал, что вы живете на старой квартире.
«Что это вас привело сюда, — подумала Татьяна. — Я вам, конечно, не нужна. Что же другое?»
Милиционер был высок, худощав и угрюм. Он мельком покосился на Татьяну, стал разглядывать вход в молитвенный дом, двор. Увидел «Пену, шлепающую по лужам.
— Вы здесь живете? — спросил он как-то без интереса.
— Да.
— А девочка чья?
— Моя.
— Еще живет кто в доме? — кивнул на дверь.
— Нет. Это… церковь, — она ответила так, чтобы он правильнее понял. Это храм, а в храмах не живут, в них молятся.
Просто шли мимо, подумала Татьяна. Зря и выглянула. Но скоро поняла, что следователь и милиционер совсем не случайные гости. Они прошли во двор, постояли. Следователь похвалил сад, заботливо наведенную чистоту во дворе.
— Это и есть молитвенный дом баптистов? — еще раз уточнил он. Поймав кивок Татьяны, повторил: — Не ожидал вас здесь встретить. Где же ваша квартира?
«Значит, ко мне! — отстучал мозг. — Не просто так…» — Вон, в пристройке, — показала Татьяна.
— С вашего позволения, разрешите заглянуть?
— Пожалуйста, — что ей еще оставалось ответить. Она хотела пойти вперед, открыть дверь, но нарочитая услужливость могла броситься в глаза. Татьяна замедлила шаги и совсем остановилась.
Они подошли к двери, открыли. Заглянули разом, словно боясь входить без хозяйки. Она ясно представила все, что они могли увидеть: незастеленную кровать, молоко в стеклянной банке и хлеб на столе, ночную рубашку на спинке стула. И еще: угол чемодана под кроватью, тряпье и старую обувь на западне. Ничего подозрительного. Татьяна терпеливо выждала, пока им надоел осмотр, они прикрыли дверь, отошли от пристройки. О, если бы сейчас сказать им о Левоне, показать вход в подполье, показать саму «святую». Как бы, наверно, засияла угрюмая физиономия милиционера, как обрадовался бы «открытию» следователь!
— Та-ак, — протянул он, не зная что сказать. — Много здесь собирается верующих? — кивнул на молитвенный дом.
— Не считала, — скрывая насмешку, ответила Татьяна. — Можете прийти, посмотреть. Вход свободный, не то-что в кино.
— Да, конечно. Скажите, вы хорошо знакомы с Еленой Русаковой?
— У которой пожар был? Знаю ее.
— Она верующая?
— Да. — Зачем скрывать, это ему определенно известно. Значит, дела Елены привели сюда милиционера и следователя!
— При пожаре у нее были найдены вот эти листки, — он вынул, показал один, знакомый Татьяне: «Во имя господа нашего Иисуса Христа…»
— У нее? — страх подкрался слишком осторожно и захватил Татьяну врасплох.
— В ее доме, — уточнил следователь, определенно заметив перемену настроения.
— Откуда Елена могла их взять? — Она тянула время, выигрывая секунды на размышление.
— Очень хорошо, — почему-то сказал следователь. — Оставьте на несколько секунд нас вдвоем, — попросил милиционера. Когда тот отошел, следователь в упор заявил: — Вам все известно. Расскажите, откуда Русакова получала эти листовки. Через кого? Они отпечатаны на ротаторе.
— Не знаю.
— Вы не хотите мне говорить. Жаль. Я всегда верил вам, хотя в нашей работе нельзя все принимать только на веру. Но вам я верил. Так или иначе нам удастся узнать. Кое-что расскажет Русакова, вы же часто бывали у нее. Она заходила к вам, заносила эти листки. Их присылает Войнович. Заходила ночью…
— Откуда вам известно?
Он не ухватился за короткое признание. А продолжал говорить, что этот, некий Войнович, уже достаточно информировал прокуратуру, что на днях и без участия Татьяны удастся во всем разобраться.
Страх не прошел, но и не глушил трезвую мысль: рассказать — выдать Елену. Говорила ли она что-нибудь следователю? И кто такой Войнович? Если бы на минутку сбегать к Александре Тимофеевне, спросить, посоветоваться. Но это невозможно.
— Ничего я не знаю. Зря вы мне секреты свои открываете.
— Вы боитесь говорить, — ответил он.
— Чего бояться! Нас никто не слышит.
— Боитесь за Русакову. Ей не грозит неприятность, уверяю вас. Нам надо знать, где печатаются эти листки.