И вдруг веревка опустилась, упала на пол.
— Ты откуда взялась? — прохрипел голос Александры Тимофеевны. — Заходи, раз явилась!
Она умела владеть собой! — подошла, взяла Татьяну под руку, завела в кухню. И разревелась вслед уходящему Виктору:
— Сколько еще господь пошлет испытаний на мою голову! С одним не справишься, другое на пороге стоит. Знала бы ты, Ефимовна, как тяжело на старости лет во всем самой да самой… силушки больше нет, никакой мочи справляться…
— За что вы его? — спросила Татьяна.
Понадобилось проплакаться, чтобы суметь ответить. Слезы катились и катились по лицу Александры Тимофеевны. Но они не вызывали жалости у Татьяны. Она не верила этим словам, заранее не верила оправданиям Александры Тимофеевны. Что мог сделать Виктор, чтобы дело дошло до побоев? Он слишком неумелый для дурного. И любит свою мать.
— Подумай только, Ефимовна: не кому-то, мне заявил! — женится только на той, на своей… этой самой…
— В городе которая?
— Ну да!
Похоже, она сказала правду.
— Только что домой заявился, с утра глаз не казал! — застегивая кофту, она дрожала от негодования. — Вчера весь день терся у нее, сегодня, когда конец-то?.. Так и заявил: два года люблю!.. Поду-ума-ешь, разлюбовничался! А мать? А люди все? Променять захотел на какую-то красотку?.. Не-е-ет, не бывать такому! Не бывать.
«Так и заявил: два года люблю! Заявил-то — скромнее некуда, а его бить в ответ!»
— Пойду сама, разыщу его полюбовницу, поговорю с ней! — задыхалась от гнева Александра Тимофеевна. — Чем Нинка не невеста? Так нет, решил меня в позор ввести, из-под власти выйти. Скажи, я не права?
— Зря вы все это.
— Нет, не зря, Ефимовна! — покачала головою Александра Тимофеевна. — Никто у меня материнскую власть не отнял. И среди сестер еще уважение не потеряла!.. Не-ет, Ефимовна, не бывать супротив моего желания.
«Мирская — вся причина, — думала Татьяна. — А в общину или не идет или боятся зазывать».
— Зря вы, зря, — повторила она. — Виктор неплохой парень.
— Обмять надо, пока не поздно. Потом не справишься.
Татьяна все еще находилась под впечатлением дикой домашней сцены и не могла придумать ничего существенного в защиту Виктора. Он и так делал для матери все, что требовала она от него. Был послушен, уважал других.
— Зря, — еще раз сказала Татьяна, как бы подытоживая мысли.
— Что ты затвердила: зря да зря! Вырастишь своих, узнаешь. Всю жизнь нянькой…
Татьяна взглянула на руку, заметила, как она дрожит мелкой, противной дрожью. Зачем я пришла сюда? — думала она. — Здесь мне никто не поможет разобраться в своей боли. Отсюда добром не выпустят. А выпустят, проклянут навеки, как Дугина. Как того Павла… или Степана, которого называют в общине Иудой. Она увидела на полу кусок веревки, вещественное доказательство «любви к ближнему».
Александра Тимофеевна встала, прошла во вторую комнату. Взяла евангелие. Открыла, полистала страницы. Положила. Опустилась на колени. Татьяна смотрела на ее широкий затылок, на грузное тело и поражалась: как могут уживаться в одном человеке добро, зло, любовь и ненависть. Где же божье милосердие, основа учения баптистов? До нее донесся шепот Александры Тимофеевны. Видно, она жаловалась богу на черствость сыновнего сердца, оправдывала себя. Пожалуй, ей и в голову не приходило, что она не права. Бог для нее был отличной ширмой для утешения совести.
Следовало уходить. Татьяна пришла не вовремя для разговора о себе. Здесь хватало своих забот. О себе каждый должен думать сам.
Она поднялась. Легкий скрип стула вспугнул Александру Тимофеевну, заставил обернуться. Она посмотрела так, словно удивилась появлению постороннего человека.
— Позови-ка Виктора, Ефимовна.
Но не дала Татьяне выйти одной:
— Постой, сама я.
Они вышли во двор. Александра Тимофеевна потрогала запор на калитке и удовлетворенно кивнула, мол, дома сын, не посмел уйти.
— Витя-а! — позвала она.
Ей никто не ответил.
— Посмотри-ка в сарае, Ефимовна. Дерзок стал не по годам!
Татьяна заглянула под навес. Открыла дверку в курятник. Она не испугалась, лишь на какое-то время у нее остановилось дыхание, похолодела кровь в венах и глаза застлала темнота. Но и сквозь темноту она видела ноги Виктора, висящие в четверти от земли. Безжизненно висящие ноги смертельно уставшего человека, отдыхающего в странной позе: черные туфли, носками вниз, черные брюки, и между ними неестественно белая кожа тела без единого намека на живую ткань — два бутафорских гипсовых слепка, всунутых концами в туфли и брюки. У Татьяны не хватило сил поднять глаза; она отступила от курятника и бросилась вон со двора: от Виктора, от Александры Тимофеевны, от кучи свеженаколотых дров, от самой себя. Ей казалось, что кто-то совершил крушение враз нескольких поездов, умышленно перепутал стрелки, и составы раздавили друг друга, похоронили под обломками Елену, Виктора, еще кого-то. Они задавят и Татьяну, если она не успеет выскочить за калитку, крикнуть об опасности.