Нагромождение седеющих волос на голове защитника вздрагивало, клонилось в сторону судейского стола, пыталось сползать на глаза, пока сухая рука с растопыренными пальцами не приводила все в порядок. Итак, по мнению другой стороны, подсудимый Высотин не был виновен. И Татьяна полностью соглашалась с защитником. Она бросила укоризненный взгляд на прокурора: как он мог убедить ее, что Григорий прямой соучастник преступления?
Суд ушел на совещание. Громыхая откидными сиденьями диванов, публика потянулась в коридор. К Татьяне подошел Афанасий Петрович. Делая скорбное лицо, он заколыхался около нее:
— Совершенно сложнейшее обстоятельство, товарищ Высотина. Кто бы мог предугадать стечение непредвиденностей! Примерно сказать, из ряда вон…
Слова Афанасия Петровича звучали тускло. Татьяна, собственно, и не слушала. Она смотрела, как Григория и Метелкина дежурные милиционеры увели в комнату, смежную с той, куда ушел на совещание судья и нарзаседатели.
— Предсказать исход — вариант неразрешимый. По теории невероятности, примерно сказать…
— По теории вероятности, — поправил его молодой парень.
— Что? — колыхнулся в его сторону Афанасий Петрович. — Не спорю, возможно. Всего не упомнишь…
Татьяна прошла через зал, постучала в дверь. Ей открыл защитник. Видимо, он вошел туда первым, до того как милиционеры увели Григория. Увидев ее, он кивнул:
— Сейчас согласуем, подождите минутку.
Утром ей не разрешили поговорить с мужем, только приняли передачу. Могли и теперь отказать. Она стояла готовая ко всему: просить и спорить, повернуться и сесть на диван, молча дожидаясь конца суда. И когда открылась дверь, позвали ее, Татьяна вошла усталая, молча опустилась на стул.
Григорий изменился за два месяца, это сразу бросилось в глаза. Стриженная под машинку голова казалась непомерно большой, загар с лица сошел, и кожа — желтая, мятая, — была как у человека долго купавшегося в реке. Он хотел было протянуть ей навстречу руку, но остановился, косо взглянул на дежурного.
— Здравствуй?.. Что же ты… — с болью проговорила Татьяна, и глаза застлали неудержимые слезы.
— Как дочь? — торопливо спросил он. — Не надо, держи себя…
— Что же ты с ним связался… с Кузьмой…
— Ладно, потом расскажу. Лену дома оставила?
— Дома. Я вчера приехала. У тетки Дарьи ночевала.
— Утри слезы… вот. Написать тебе хотел… Слушай, если что… ну, может, суд меня… в общем смотри, переезжай к тетке Дарье. Спокойнее будет. И Лене тоже.
Метелкин сидел в углу, занимая грузным телом почти два стула. Тяжело дыша, потный, вблизи он походил на старую птицу с выщипанными перьями, которая теперь уже никогда не сможет подняться в воздух.
— Так как же это случилось? Неужели ты…
— Так и случилось, — тихо ответил Григорий. — Поверил поначалу, потом посомневался, сказать хотел Афанасию Петровичу, да поздно, не успел… Шаль он тебе отдал?
— Кто?
— Кузьма Миронович.
— Не-ет. Какую шаль?
— Купил я тебе… пуховую, серую. В тот день, как ночью арестовали.
— Нет.
— Паразит! Ну, найдут его, встретимся. Припомню.
Она наклонилась, зашептала:
— Вчера видела его, в магазине был. Смотрю, вроде он. Потом в машине укатил.
— Не ошиблась? — насторожился Григорий.
— Что ты! Говорила с ним. Будто и не в побегах. В шляпе…
— Молчи!.. Черт с ним. Поймают. Ты бы мне телогрейку привезла, в полушубке жарко. Не сообразила.
Метелкин в углу задвигался, хрипло спросил:
— Где же вода? Умереть можно.
— Сейчас принесут, — ответил милиционер.
Григорий вздохнул. Так хотелось повидать жену, поговорить, а встретились — и говорить не о чем. Вошел второй милиционер, принес графин с водой. Метелкин поднялся, протянул трясущуюся руку. Пил он, как автомат, опрокидывая в рот стакан за стаканом.