Вечером к Татьяне зашла Мария Звягинцева. Начала исподволь рассказывать о заседании правления. Татьяна перебила ее, сказала, что все знает. Мария возмущенно выложила подробности, которые, возможно, не были известны бухгалтеру.
— Я бы на твоем месте, Танька, сроду не согласилась! Такую землю нам прирезали, красота одна.
Татьяна не собиралась к овощеводам.
Попасть к председателю удалось лишь вечером следующего дня. Он встретил ее отягощенный бременем забот, меланхолически задумчивый от понимания стоящих перед ним задач.
— Не приду я к овощеводам, — ворвавшись в просвет между заботами Афанасия Петровича, сказала она.
— Я предвидел, — устало ответил он, — что нам не миновать очной беседы.
— Как хотите, а я не пойду.
— Не лезьте в бутылку, товарищ Высотина. Я желаю вам добра, примерно сказать. При вашей семенной ситуации…
— Все равно вы меня не уговорите!
— И не надо! Правление уже приняло решение, я исполнитель воли коллегиального большинства. Бригадиром кукурузоводов будет Валуев, опытный организатор производства.
— Ваш любимый травопольщик!
— Ах, товарищ Высотина! Смотрите в корень. Вчера травопольщиков хвалили, сегодня ругают. Завтра, примерно сказать, будем опять их разыскивать, ручку им жать. Наше бурное время — эпоха поисков. Все течет и переменяется в своих исторических фазах.
Она терпеливо выслушала председателя и неожиданно для себя спросила:
— Я могу остался в бригаде Валуева?
Это пришло ей в голову в последний момент, когда речь председателя, подобно ручью, разыскивающему дорогу между камней, еще петляла вокруг основного разговора. Столько лет она выращивала кукурузу — и вдруг уйти!
— Нет, — на этот раз слишком коротко ответил Афанасий Петрович. — На одном поле два хозяина неприемлемы.
— Хозяином будет Валуев.
— А вы?
— Просто стану работать. Хоть кем.
— Замечать недостатки, реагировать и создавать трения?
— Зачем?
— Так оно по идее предсказывается.
— Это вам только так предсказывается, — готовая вспылить, не удержалась Татьяна. — Запомните, я буду жаловаться. Поеду в райком.
Афанасий Петрович откинулся на спинку стула, согласно кивнул головой, словно давно ожидал именно эти слова. Ожидал, чтобы покончить с разговором одним махом, как останавливают на пороге запоздалого покупателя магазина, перевернув перед его лицом табличку, на которой значится: «закрыто».
— В райкоме вопрос согласован.
Он видел, что слова произвели впечатление и поясняюще добавил:
— Товарищ Валуев член партии.
Лучше бы председатель закричал, оскорбил ее, чем этот обезоруживающий спокойный тон с легким оттенком внутренней силы. Татьяна не нашлась сразу что ответить. Она видела, как Афанасий Петрович встал, словно не замечая ее, прошел к вешалке, надел фуражку.
Намерение о переезде в город пришло неожиданно.
— Расскажи мне, где папа, — прижимаясь к матери в постели, попросила Лена. — Опять забудешь.
— В городе он. Далеко отсюда.
— Большой этот город?
— Большой, — вздохнула Татьяна. — Ты же помнишь, прошлый год мы туда ездили к тетке Дарье.
— Это тот самый город?
— Да.
— Давай поедем туда жить.
Татьяна промолчала. Вспомнила совет Григория: «Смотри, — говорил он, — переезжай к тетке Дарье, если что. Спокойнее будет. И Лене тоже». В голове не укладывалось, как можно уехать куда-то из родной деревни. Кто ждет?.. «Хозяином будет Валуев», — час назад сказал Афанасий Петрович. Видать, давно все было обговорено.
— Не хочешь в город, мам?
«Это правда, на одном поле двум хозяевам не работать. Кирилл не любит поучений, а к делу не так уж охоч, как расписывают о нем на собраниях. Сроду кетменя в руки не возьмет, хоть тонуть в сорняках будет. Только руководящие указания…»
— Опять забудешь сказать, мам?
— О чем?
— Про город. Хочешь туда?
— Не знаю, доченька.
Но решение уже росло, бередило душу.
Глава третья
— Мурыгины дом продали. Куда-то в Сибирь холера понесла.
— Давно?
— Третьего дня. — Дарья Ивановна дула на чай с удовольствием, вздымая в блюдце барашки ленивых волн.
— Кто купил? — спросила Татьяна.
— Какая-то шмакодявка… Ни кожи, ни рожи.
— Нездешняя?
— Пес ее знает? Город-то теперь стал — что Москва. Только трубы пониже да дым пожиже. Людей — тыщи.
Лена смотрела на Дарью Ивановну с восхищением. Она была не похожа на бабку Герасимиху ровно на столько, сколько город на деревню.