Как и прошлый вечер, из соседнего дома доносилась песня. Ни слов, ни тактов Татьяна разобрать не могла, только отдельные аккорды плыли в густом сумраке наступающей ночи. Ровные, торжественные, они говорили о чем-то прекрасном, быть может, не существующем в жизни, специально придуманном для мечтаний и забвения. Псалмы кротости и посвящения в бытие вечного душевного покоя; гимн праведности и великой любви ко всему живому; моря блаженства, омывающие хрустально прозрачными водами невидимый берег надежд и желаний. Она остановилась у калитки, силясь понять, что вызывало в ней это пение, почему оно удерживало, отодвигало все окружающее, даже останавливало думы. Но ничего не пришло в голову.
Я просто устала, подумала она, открывая калитку.
— Ты что такая невеселая? — встретила ее Дарья Ивановна. — Лена приболела, — добавила тише, показывая на закрытую дверь.
— Температурит?
— Немножко. Ждала тебя, да заснула.
— Врача надо вызвать, — сказала Татьяна.
— Надо ли! Подождем утра, если температура будет, вызовем. Куда по ночи за врачом мотаться.
— Позвонить можно. У сторожа магазина телефон есть.
— Пусть спит на диване, не тревожь. Чай будешь пить?
— Не хочу.
Она не стала зажигать в комнате электричества, боясь разбудить Лену. Прикоснулась губами к лобику, поправила подушку, подставила к дивану второй стул. Чиркнула спичку, чтобы убрать со своей кровати игрушки и, невольно подняв голову, увидела икону. Святой — она не знала кто: Николай-угодник или Илья-чудотворец.
Он смотрел на нее со вниманием всезнающего и всепонимающего человека. Казалось, он осуждал ее за что-то, но в его глазах, задумчивых и усталых, была любовь и кротость.
«А вдруг он женат? — внезапно мелькнула мысль, когда Татьяна легла в постель. — Потому и не пришел. Зачем ему, женатому, идти к какой-то женщине, которая сказала: нет, не приходите, не надо!.. Дура, дура, мужик в тюрьме, а я кто знает о чем думаю. Нет, пусть он никогда не приходит».
Лена что-то выкрикнула во сне. Татьяна встала, присела на стул рядом с диваном. Потом снова легла. Но сна не было. Опять подумалось о нем. Словно он был где-то рядом, невидимый в темноте, как бог, нарисованный рукой человека, с задумчиво усталым взглядом. Чтобы отогнать его, она стала думать о деревне, о Марии Звягинцевой, но все это проплывало бессвязно, слишком расплывчато, как ночная степь за окном пассажирского вагона.
— В воскресенье бабушка пойдет боженьке молиться. И я хочу с ней. Можно, мам?
Татьяна не сразу поняла, что к чему. Уснула она поздно, часа в три-четыре, не выспалась.
— Иди ко мне, девочка, — позвала Лену в постель. — Что ты хочешь?
— С бабушкой. Можно?
— Зачем?
— Так, посмотреть.
— Пойдем-ка лучше гулять завтра. Я тебе покажу железную дорогу. По ней ходят большие паровозы. И вагоны.
— Вот такие? — развела Лена руками. — Еще больше.
— Пойдем, пойдем! — радостно закричала она.
Татьяна хотела встать, сказать тетке Дарье, что незачем ребенку морочить голову религией, но Лена не дала ей подняться. Продолжая свой разговор, она словно по секрету сообщила:
— А боженьки-то нет!
— Как нет?
— Нет — и все! — и хитро улыбнулась, мол, такая большая, а не знает.
— Кто тебе сказал, Лена, что нет боженьки?
— Бабушка!
— Так куда же вы собирались идти?
Лена подумала и, вероятно, повторила слова Дарьи Ивановны:
— Полюбопытствовать, мам.
— Любопытной Варваре нос отодрали, понятно? — улыбнулась Татьяна.
Дарья Ивановна приоткрыла дверь, заглянула и распахнула настежь. Из кухни донесся запах чего-то вкусного. Завертывая фартук и подтыкая его за пояс юбки, она вошла в комнату, отодвинула на окне занавеску.
— Что вы тут секретничаете?
— Мы с мамой в воскресенье гулять пойдем! — немедля сообщила Лена. — К боженьке твоему не хочу.
— И не надо, — равнодушно ответила Дарья Ивановна.
— Иди одна!
— И пойду.
— Вот и иди!
— Вот и пойду! — упрямо, в тон Лене, ответила она, пряча улыбку.
— Все равно его нет, сама же вчера говорила.
— Кто знает, есть он или нет.
— Что же ты говорила тогда, что никто его не видел? Говорила, скажи, не отпирайся.
— Говорила. Вставайте-ка чай пить, блинов вам напекла, безбожникам. А то одна все поем, останетесь голодными.
— Пойдем, мам!