— Ах, в девять!
— Без опоздания!
После духоты кухни на улице было прохладно, но у нее горели щеки. Когда-то еще в девушках они с подружкой натерли щеки перцем, чтобы вызвать румянец. Глупую затею подсказала бабка Герасимиха. Опыт обошелся дорого. Весь вечер Татьяна ходила с огненной болью на лице, а через пару дней кожа на щеках стала шелушиться от ожога. Что-то подобное испытывала она и теперь, не замечая, с какой смелостью, так не свойственной ее характеру, разговаривала с ним:
— Боялся, что не застану вас, — сказал он.
— А очень хотелось?
— Больше чем очень!
— Плохо верится.
— Нельзя было. Все складывалось так…
— Жена не пускала?
— Что вы! Я не женат. Только собираюсь.
— Поздновато! В тридцать лет пора детей иметь.
— Так мне еще нет тридцати! Значит, успею.
— А сколько? Двадцать девять с половиной?
Ему казалось, что у Татьяны просто-напросто превосходное настроение, и задиристый тон ее вызывал улыбку.
— Сегодня я вроде именинника, — сказал он, чтобы посвятить в свою радость. — Если бы вы были мужчиной, то мы выпили бы по стакану вина.
— Как это: вроде? По облигации выиграли? Или сон хороший видели?
— Москвича купил! — с гордостью ответил он.
— Живого? — смеясь, переспросила Татьяна.
— Живого!
— Лучше бы москвичку, вы же, говорите, человек холостой.
— Москвичек не продают.
— Напрасно вы так думаете. Кому надо, приобретают. Вы просто не интересовались.
— Возможно.
— Тут и гадать нечего. Как говорят, дали маху. Но дело поправимое, не убивайтесь. Все легко исправить, было бы желание. Могу даже помочь, если хотите, — и расхохоталась неестественно громко, обратив внимание нескольких женщин, шедших впереди. — Соглашайтесь скорее, пока не передумала!
В углу площади, против конторы по заготовке овощей и фруктов, был маленький скверик с аляповатой клумбой среди молодых кленов. Он предложил посидеть немного, чтобы побыть вместе. Ему так не хотелось расставаться, тем более, что у Татьяны хорошее настроение. Но она отказалась. Сказала: не хочу, и все. Она побаивалась, что может появиться Дарья Ивановна, увидеть их. После начнет расспрашивать. К чему это? Но и немедленно идти домой ей тоже не хотелось. Что толку, если еще вчера она давала себе слово не видеться, не разговаривать с этим человеком; сегодня она была готова нарушить любую клятву.
— Давайте так, — предложила Татьяна. — Прошлый раз вы меня провожали, сегодня я вас провожу. Никогда не была на той улице, что выходит к железной дороге. Посмотрю, хоть.
— Это совсем близко!
— Тем лучше.
Они перешли площадь, миновали магазин на углу. Улица, в которую они вошли, ничем не отличалась от той, где жила Татьяна. Такие же маленькие частные домики, хмурый строй потемневших от времени телеграфных столбов. Ночью здесь, по всему видно, было так же сумрачно, как и на всех окраинных улицах. Она тянулась метров на триста и упиралась в полотно железной дороги. Похоже было, что улица остановилась в раздумье перед полотном: идти ей дальше? Но так и не решилась. За железной дорогой ее место уже занял глухой забор, сооруженный из бетонных плит. Слева за переездом виднелись корпуса текстильного комбината. Справа — поле.
— Пойдемте туда! — почти выкрикнула она; глаза ее светились робкой радостью.
Словно дети, они пошли по шпалам, шаг за шагом, вперед и вперед.
— Как хорошо, взгляните-ка! — показала рукой на поле, которое открывалось все шире справа и слева. Забор вдоль линии и огороды с другой стороны окончились почти разом. Их обступила бугристая даль, залитая мягким светом заходящего солнца. И когда они сошли с насыпи, чтобы пропустить поезд, в траве отчетливо послышался треск кузнечиков.
— Боже мой, — глядя вокруг, словно она впервые в жизни видела раздолье степи, говорила Татьяна: — Куда вы меня привели? Откуда здесь появилась такая красота. Посмотрите, трава-то какая! Пощупайте: она мягкая, как шелковая. А вон васильки! Погодите, я нарву вам, хотите? Подождите здесь… сядьте, я быстро. Ее руки проворно замелькали в траве. — Идите сюда, Вася! Помогите мне.
Он подошел, удивленно спросил:
— Откуда вы знаете мое имя?
— Как же! — певуче ответила она. — Все думала, думала, никак вспомнить не могла. А здесь вспомнила. Здесь, как в деревне, все по-настоящему, неподдельное. Вот и пришло на память: стояла я у дороги, тогда, зимою. Помните, Варвара Петровна сказала: «Возьмем, Вася, пассажирку?..»
— А я уже забыл, какой был разговор. Только вас запомнил. И что Татьяной звать, тоже. Все время так хотелось повидать, спросить, как живете. Когда вы вылезли из машины, уже в городе, Варвара Петровна посмотрела вслед и сказала: «Хорошая, кажется, баба. Как бы не свихнулась с пути». Ну, мол, как бы… не то, что плохое там стала делать, а вообще. Женщине тяжелее все переживать, чем мужчине. А то, что Варвара Петровна назвала вас бабой, не обижайтесь, Таня. Она почти всех так зовет, привычка у нее такая. Завтра приедет, расскажу ей о вас.