— Приходи.
— Не смогу. Лена уже собирается.
— Вместе с ней.
— Нет, в другой раз.
— И в другой раз придешь. Не помешает.
— Сегодня никак… нет, просто… немыслимо даже, — ее начал злить навязчивый тон. Она сходила в кухню, вынесла пачку соли, стараясь поскорее отвязаться, окончить разговор. Но и после того как насыпала стакан, соседка еще стояла, надеясь уговорить Татьяну.
— Лена! Живо собирайся, — крикнула Татьяна, — а то я одна уйду!
— Сейчас, мам!
— В другой раз, Поля, хорошо?
— Сегодня у нас праздник, красиво будет.
— Не могу я, понимаешь? — с болью выкрикнула она.
— Ладно, — согласилась Полина. — Не сердись только.
— Что мне сердиться?
Но настроение оказалось испорченным. Татьяна придирчиво осмотрела Лену и велела ей надеть чулки.
— Жарко, мам!
— Не твое дело, — неожиданно прикрикнула Татьяна. По отношению к дочери это случалось слишком редко. — Можешь вообще не ходить, если не хочешь. — Она видела, как на глазах Лены сверкнули слезы обиды. — Перестань хныкать, не хватало еще идти по улице с красными глазами. Слышишь? Вытри нос… иди умойся! Коса растрепалась, опять переплетать надо, неряха.
Лена уронила чулок, отвернулась к стене. С громким стуком упал на пол костыль.
— Иди одна, мам…
— Еще что выдумала! Прокружились с тобой целое утро, теперь фокусы начинаются? Живо надень чулки!
Она не смогла бы объяснить, что с нею случилось, чем вызвана такая перемена. Не только соседка испортила настроение, но было что-то и другое.
Она резко шагнула к дочери, готовая силой собрать ее, вытащить за руку на улицу, если та станет сопротивляться. Но острая боль где-то под сердцем остановила, и горло сжала тугая спазма. Еле сдерживая себя, чтобы не заплакать, не зареветь во весь голос, Татьяна повернулась, торопливо вышла во двор. Но слез не сдержала. Они хлынули неудержимо, как талая вода под вешним солнцем, беспорядочно капая на щеки. Они стекали на подбородок, мочили новое платье, словно хотели полить крупные яркие цветы, разбросанные по ткани, заставить их цвести еще ярче.
И она поняла, что происходит с нею. Сегодня она не могла идти одна. Она должна была показать ему свою дочь, калеку, маленького инвалида с сохнущей ножкой. Показать ее бледное болезненное лицо, показать костыль, показать все, чтобы он знал, с кем имеет дело. Она специально надела новое платье, чтобы контраст между нею — молодой, приятной женщиной — и больным ребенком был еще резче. Пусть он подумает что угодно, она должна так сделать. Пусть он отвернется и уйдет, или скажет что-то, потом уйдет, или побудет с ними — все равно: она не может вести себя как фальшивомонетчик, сбывающий поддельные деньги за чистую монету. Это было решено еще вчера, сегодня решение приняло чрезвычайную форму. Утром ей казалось, что все обстоит очень просто: они пойдут гулять, встретятся с Василием, она увидит, как себя вести. Не только сегодня, но и в будущем. Червь сомнения притаился под наплывом утреннего веселья, может, так и засох бы, но его разбудила встреча с соседкой, ее навязчивость, которая вызвала раздражение, затем и ссору с дочерью.
Оставалось полчаса до двенадцати. Татьяна вытащила из колодца ведро воды, умыла лицо, поправила волосы.
— Одевайся, доченька, — сказала миролюбиво. — Не сердись, погорячилась я.
— Чулки не хочу, — косо взглянула Лена.
— И не надо! — согласилась Татьяна. — Дай я переплету тебе коску.
Вспышка гнева проходила, ей было стыдно, что не сдержалась. Что поделаешь, коли ребенок болен, куда его денешь, если он твой, родной, живая часть самого тебя. Мало ли что подумают, увидев ее; в конце концов Татьяне наплевать на любые разговоры. Ведь у нее с Василием совершенно ничего нет близкого. Вот выйдут они…
— А там цветы растут? — все еще сдержанно спросила Лена.
— Растут! Много цветов.
Лена помолчала, снова спросила:
— А там — поле?
— Да. Большое поле.
— Как в деревне?
— Почти такое.
Мир постепенно восстанавливался. Но радость утра невозможно было вернуть. Татьяна попробовала рассказать, какая там интересная железная дорога, а по сторонам кусты, целый лес! — рассказ вышел неубедительным. Виновато улыбаясь, она положила в карманчик платья Лены несколько конфет.
Вышли они из дому, равно чувствуя усталость. Татьяна даже подумала, стоит ли идти, не остаться ли дома.