Скоро невмоготу стало ей одной в доме, тяжело. Словно кто шубой накрыл с головой, воздух забрал. Хотела она дочь перенести к себе в постель, встала… сунула ноги в валенки, набросила платок на голову, пальто надела и забыла про дочь. Вышла во двор. Вспомнила, что телку пора поить, взяла ведро, подержала, поставила у сеней. Снова о муже подумала.
Густое тусклое небо висело по-над деревней давно не стиранным мятым пологом. Оно окутывало, глушило все, и редкие звуки, казалось, пригибались к самой земле, чтобы хоть немного проползти по упругому насту.
Чьи-то торопливые шаги за калиткой насторожили Татьяну.
Через минуту они заглохли. Татьяна выглянула за угол дома. Ее, видать, заметили.
— Не спишь? — донесся голос.
— Нет, — ответила она.
— Собака привязана?
— Без собаки живем… нечего ей караулить.
Женщина немного повозилась у калитки, отыскивая запор, толкнула ее ногой и вошла вслед за Татьяной в дом.
— Ну, рассказывай, — приказала она низким грудным голосом, по-хозяйски садясь у стола. Толстая, пухлая рука ее, с золотым кольцом на среднем пальце, протянулась к лампе, выкрутила фитиль. — Чего сидишь в потемках, как… — и, не найдя что еще сказать, сердито добавила: — Поздно, милаша, прятаться. Все открылось, до последних подробностев.
Не только лицо Пелагеи Степановны — рыхлое, словно отечное, с сочной бородавкой под нижней губой, но и грузное тело, как бы с силой втиснутое в узкое пальто из серого драпа, выражали крайнее возмущение.
— Не таись, милаша, не разыгрывай святую.
— Что рассказывать-то? — с непонятным страхом проговорила Татьяна.
— А все, от начала до окончания. Все как было.
Татьяна хотела ответить, что ничего, собственно, не было особенного и ей даже непонятно, что требует от нее тетка Пелагея. Но подумала о приходе участкового уполномоченного, замялась, промолчала.
Видя ее замешательство, Пелагея Степановна испытующе посмотрела и перешла в наступление.
— Милиция была?
— Была.
— О чем спрашивала?
— Ни о чем.
— Так-таки ни о чем?
— Нет.
— Не валяй дурака, милаша, меня не проведешь!
— Ей богу, не вру.
— Таишься, вижу. Тебе хуже будет… Арестовали твоего?
— Гришу? — переспросила Татьяна. — Не знаю.
— Как не знать, когда милиция прямо из дому человека зацапала! Тут и знать нечего.
— Должно быть, по делам каким… — Слово «арестовали» еще не приходило ей в голову. Бывало и раньше, правда, редко, заходили к Григорию то уполномоченный — тогда другой был, не этот, что ушел с мужем. — то автоинспектор. Иногда пили чай, потом уходили вместе. Но не арестовывали, а так, уходили по каким-то делам. Потом Григорий возвращался.
— Обыск делали?
— Какой?
— Ну, в сундуки, еще куда заглядывали?
— Зачем же?
— Не делали, выходит?
Татьяна медленно покачала головой.
— Интересно! — озадаченно сказала тетка Пелагея.
— Куда у нас заглядывать, — пожала плечами Татьяна. — Чемодан только, а так… каждую копейку на дом.
С теткой Пелагеей внезапно что-то произошло. Руки ее опустились, скользнули между колен. Спина согнулась, и в глазах образовалась пустота. Она стала похожа на человека, дико уставшего после долгой и утомительной дороги, измученного и безвольного, чудом сидящего на табуретке. Казалось, стоило ей сделать малейшее движение, и она свалится прямо на пол, не сможет шага шагнуть, чтобы лечь на кровать. Но это длилось недолго. Почти под самым окном залаяла собака, тетка Пелагея встрепенулась, странно прокралась к окну, чуть отодвинула занавеску. Потом резко повернулась, шагнула к Татьяне, ухватила ее за руки.
— Слушай, милаша, — заговорила торопливо, жадно заглядывая в глаза, — дело-то не совсем правильное. Худо может обернуться, попомни. У меня тоже были эти, из милиции. Двое. Шарили по всему дому. Дуру нашли, разложу я им все по лавкам!.. Про твоего мужика расспрашивали: что да как, да где он и почему дома, а моего нет…
— Где же твой Кузя, тетка Пелагея?
— Кто его знает! С Григорием ездил, еще не вернулся… Не в том дело, милаша. Сдается мне, еще придут к тебе из милиции. Так ты прикинься, вроде ничегошеньки не ведаешь и знать не знаешь что и почему. Мол, дома я сижу, не в курсах всяких мужицких дел. Какай тебе радость подробничать с ними, пусть катятся своей дорожкой.
— К чему ты это, тетка…
— Не придуривайся, — грубо перебила она Татьяну. — Мне очки нечего замазывать. Кто заварил кашу, тот пусть и расхлебывает. Хоть бы свою калеку пожалели, — покосилась в сторону спящей Лены.