…Вот и все, устало подумала она, закрывая дверь. Еще один станет присылать мне письма.
Постель была помята, словно кто-то спал на ней. Когда она легла, ей стало стыдно и больно от отвращения к самой себе.
Духота обволакивала плотной невидимой завесой. Спертый воздух вызывал тошноту. Хотелось встать, сорвать с окон темные тряпки, распахнуть створки, выгнать назойливо липнущих мух.
Голос проповедника доносился до Татьяны глухо, словно он с трудом прорывался сквозь духоту:
— Истинно сказал господь наш, напутствуя грешных детей своих в жизнь земную: бойтесь мирских соблазнов, не поддавайтесь похоти и страсти, любите друг друга как братья и сестры, и благословение снизойдет на вас в мире счастья и радости царствия небесного… Внемлите словам, сказанным богом устами Матфея: «Не всякий, говорящий мне «Господи! Господи!», войдет в царствие небесное». Молитесь и угождайте богу всей земной жизнью. Любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас…
Глаза проповедника Кондратия — темными пятнами на худом бледном лице, — смотрели не мигая; блуждающий взгляд, казалось, проникал сквозь одежду, стараясь отыскать на душах молящихся пыль скверны. Кто-то всхлипнул и тут же ответно раздался громкий плач.
— …кто пребывает в любви божьей, тот пребывает в боге, и бог в нем…
Женщина слева от Татьяны резко вскинула голову, метнула вперед руки, словно отталкивая кого-то невидимого, и, внезапно обмякнув, сползла со стула, грузно упала на пол. Керосиновая лампа теплилась жиденьким желтым светом, но Татьяна отчетливо видела мертвенно бледное лицо женщины и полуоткрытый рот. Ей стало страшно от мысли, что женщина умерла, но не было сил подняться, помочь, вынести ее на свежий воздух. И, что еще больше поразило Татьяну, — никто не поднялся, не взглянул, словно ничего не произошло, хотя многие слышали, как она падала. Теперь уже плакало человек пять, не скрывая слез, дергаясь, словно от невыносимой боли.
— Поля!.. Полина, — зашептала Татьяна соседке, — давай вынесем… Посмотри…
Соседка не слышала ее. Она тоже начала вздрагивать, бормотать совершенно непонятные слова. Тогда Татьяна вскочила, но тяжелая мужская рука, протянутая из духоты и полумрака, до боли придавила плечо:
— Сядь, сестра. Авдотья с богом разговаривает.
Татьяна в страхе обернулась. Рука принадлежала полнотелому мужчине с коротко подстриженной густой бородой. Его лицо не было бледным, как у остальных, и в глазах светилась хитрость.
— Умереть может, — попыталась возразить она, чувствуя, что мужчина не даст ей больше встать, пока не окончится моление.
— На все воля божья, — ответил он, как показалось, улыбаясь в усы.
Она плохо понимала, сколько еще продолжалась проповедь; духота окончательно сдавила ее, пот застилал глаза. Все ее внимание сосредоточилось только на женщине, лежащей на полу: жива или нет? «Сумасшедшие… помешанные… совсем одурели. Неужто такая дикая вера в своего бога? Или притворяются?..»
После отъезда Василия Татьяна две недели не выходила из дому. Дарья Ивановна не переставала дивиться: то удержу не было, теперь совсем затворницей стала.
— Делся куда этот водитель, что ли? — спросила она, видя, что Татьяна ни минуты лишней не задерживается на работе, вечерами Лене книжки читает.
— Куда ему деваться, — равнодушно ответила Татьяна. — Сам по себе живет.
— Ссора, выходит, произошла.
— Ничего не было. Зачем он мне нужен?
— Это так, да вот был нужен.
— Выдумки все, разговоры пустые.
— Дай бог, чтоб выдумки остались. Дите у тебя, Таня.
Много раз за эти дни вспоминала она о последней встрече с Василием. То с тоской, то со внезапной злобой на себя: разневестилась, на шею бросилась мужику! Но злоба не держалась долго, таяла, оставляя каждый раз после себя пустоту. И каждый раз предстояло выбираться из этой пустоты, словно из глубокой ямы. Иногда быстро, иногда долго — когда Лена рано ложилась спать, Татьяна вволю терзала себя. Случалось, она думала и о Григории. Стыдилась, что думала редко и мало, но Григорий слишком поспешно исчезал из дум, и нужны были усилия удерживать его в мыслях.