Странно, но именно теперь собралось все, накопленное за несколько лет. Словно волна выбросила на берег то, что раньше, казалось, навсегда уносили дни и месяцы жизни. Вышла она за Григория глупой девчонкой, представляя семейную жизнь чем-то большим, светлым. Ее мечта была слишком скромной: любил бы, берег, жалел. Она готова была платить мужу всем, на что способна любовь. Но он не рассмотрел девичьей мечты. Смеялся над ее покорностью, не замечал, как она ждала его и, часто видя равнодушие, убегала плакать в пустой сарай… Мало осталось в памяти доброго. Как-то она прочла в книге фразу: «Надо отвлечься, чтобы снова найти себя», — и подумала: прямо о ней написано, слово в слово. Но как, чем отвлечься? Сходить в кино, на прогулку с Леной? И вспомнила: сколько раз приглашала соседка послушать их песни. Так очутилась она в квартире с наглухо завешанными окнами, с бледным светом лампы, не понимая, почему это люди прячутся от света, дивясь их трудной вере.
Задыхаясь, пробралась она к выходу, как только проповедник закончил говорить. От свежего воздуха закружилась голова. Пьяно держась за стену, Татьяна с трудом дошла до калитки. Понадобилось время, чтобы отдышаться, осмотреться в комнате. Это не ускользнуло от Дарьи Ивановны.
— Приболела никак? — с прежней заботливостью спросила она, подводя Татьяну к свету.
— У соседей была, — с грубоватой откровенностью ответила она, радуясь, что на этот раз ей нет нужды обманывать.
— У этих!.. — с горечью выкрикнула Дарья Ивановна. — Будь они трижды неладны! Чего тебя понесло?
Она отстранила Дарью Ивановну:
— Постой, дай воды попью… в горле пересохло. Дикари, чистые дикари, — стала рассказывать, с перерывами между глотками. — Как в кино, когда еще люди кучами жили, первобытно, без разбору…
— Ежик — что! Мне папка обещал скворца привезти, — гордо хвалился Степан. — Пойдем, покажу клетку.
Клетка вызвала восхищение. Лена осторожно потрогала стенки из проволочной сетки, открыла дверку и заглянула внутрь.
— Он будет петь, твой скворец?
— Конечно.
— Дашь послушать?
— Сколько хочешь.
— А моя мама не будет работать в закусочной. Скоро на новую работу пойдет. За железную дорогу. Там есть большой завод.
— Комбинат, — поправил Степан — Мануфактуру делают.
— Откуда ты знаешь?
— Я все знаю. Через неделю пойду в школу. Хочешь, покажу сумку? И книги. Ручка есть, карандаш и резинка.
— Настоящие? — прищурилась Лена, не совсем доверяя словам Степана. — Покажи!
Через несколько минут они снова вернулись к клетке. Солнце золотило свежеоструганные доски, вплетало искры света в вязь проволочной сетки. Лена вздохнула. Ей бы такую красивую клетку! — пусть даже без скворца, просто так, пустую. Можно и кукол туда садить, как в дом.
— Куда, же дядя тот девался, который ножик мне подарил? — спросил Степан.
— Не знаю, — проговорила она, все еще думая о клетке.
— Не приходит больше?
— Нет.
— А он хороший мужик. Я ему еще одну пуговицу хотел дать, со звездой. Как золотая, если потереть о штаны. Показать? Вот, подержи, не бойся. Я не жадный.
— Ты добрый, знаю, — кивнула Лена. — И бабушка Дарья добрая.
— Конечно, не добрее того дяди, — возразил Степан.
— Не знаю.
Заходя домой, Лена увидела, как мать быстрым движением спрятала за спину руку с письмом. Определенно с письмом, потому что в руке был всего один листок.
— Письмо, мам? — спросила она, радостно улыбаясь.
— Письмо, — ответила Татьяна. Но листок не показала. Сложила, спрятала в голубой конверт, совсем в другой, чем те, в которых присылал письма отец. — Где ты была, доченька? — в ее голосе Лена сразу распознала то доброе, которое бывало у матери при хорошем настроении. Только Лена никак не могла понять, почему мать запретила ей говорить о письме бабушке Дарье.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
Осенние дожди и ветры нахлынули вольно, как солдаты на брошенные противником позиции. В сырость и слякоть погрузилась окраина города, и хмурая шеренга голых телеграфных столбов на улице Заводской выглядела приговоренными к смертной казни.
Лене запретили выходить на улицу, и дни перед заплаканными от дождя окнами тянулись унылыми тенями из дурной сказки. Степан забегал редко, больше говорил о школе, о новых друзьях и играх, не замечая, что вместо радости доставляет Лене боль. С наступлением слякоти заболела Дарья Ивановна. Она часами лежала молча, с закрытыми глазами, вытянувшись под одеялом. Днем еще было сносно дома, но когда мать работала во вторую смену и сумеречные тени почти с обеда начинали выползать из углов, Лена забиралась на диван и сидела, вздрагивая от неясных шумов и собственных страхов. Когда ей становилось совсем нестерпимо, она начинала думать о дяде Васе. О том, что, видно, мать виновата, не захотела поехать с ним к реке. Пожалуй, он больше никогда не придет. А река, наверно, очень красивая, и дядя Вася такой большой и сильный. Сколько времени он нес Лену на себе — и хоть бы что! — даже не устал… Но дальше этого мысли не шли. Обычно их путал и уносил с собою сон.