— Мам, тебе письмо!
— Где оно, Лена?
— Я под твою подушку спрятала! Сейчас принесу. Знаешь от кого?
— От папы, — уверенно ответила Татьяна.
— И нет. От дяди Васи! — громко прокричала Лена.
— Не говори глупостей, — одернула ее Татьяна. — Откуда ты взяла, что от дяди Васи?
— Бабушка сказала. Принесла, посмотрела и говорит: это от дяди Васи. Только он пишет на конвертах синими чернилами.
Стук костыля сухо отсчитал шаги до кровати и обратно. Татьяна взяла письмо, настороженно посмотрела на дочь:
— Опять ножка болит?
— Да. Вот здесь, в коленке.
— На улицу ходила сегодня?
— Ходила. Бабушка разрешила. Ведь дождя нет!
— Все равно холодно…
— Когда же будет тепло? На другой год, да?
Конечно, письмо было от Василия.
«Здравствуй, дожди захватили… столько хлеба! Если не будет миллиарда пудов, то где-то около, точно говорю… — бегло читала она. — Я так и знал, что задержат, не пропадать же урожаю на поле… Теперь все, заканчиваем. Вчера объявили об отъезде, к празднику буду дома. Собирался телеграмму дать, да как знать… машины будем сами сопровождать… целый эшелон… — Она слышала, как гулко стучало сердце в груди. — Запала в душу ты мне, Таня, до того сильно, что сплю и вижу тебя. А протяну руку, убегаешь. Так и ловлю целых два месяца. Иногда такое желание нападет, трудно держать себя: развернул бы машину — да по полям, по степи, прямо к тебе! Дурным становлюсь. Милая ты моя, хорошая, не убегай хоть когда вернусь… Лене я скворца привезу. Умнейшая птица попалась. Чисто по-человечески говорит: «Люблю тебя, Вася». У целинников купил… Скоро теперь, совсем скоро вернусь, жди, Таня…»
«Жду… жду… — стучало сердце, — жду…»
Редкий день она не думала о встрече. Сначала встреча представлялась каким было расставание: блестящие теплые нити железнодорожных рельсов, кустарник обочь насыпи, недвижный в закате солнца, и Василий. Он идет к ней, широко распахнув руки. Но дожди смыли краски лета, ветер унес запахи степных трав, и встреча не могла уже быть такой, как два месяца назад. Даже месяц, когда после первых дождей как будто снова установилась погода, хотя с деревьев опала уже половина листвы и урючины оделись в красные шали. И чем больше думала, тем больше боялась этой встречи. Придется скрываться, прятаться от людей. Как и где? В чужом доме, красть любовь по кусочкам? Другого же ничего не было. Сойтись с Василием — он этого не предлагал. Если бы и предложил, то зачем? Ради ублажения самой себя? А Лена, а сам Василий?.. Лучше бы Василий не возвращался. Она тосковала бы о нем, перебирала бы в памяти подробности встреч.
Но изменить ничего было нельзя. Пройдет неделя, и он приедет. Они встретятся где-то, быть может, на комбинате, он станет ждать ее на улице, перед работой, или после работы.
— Мы поедем с дядей Васей на речку? — спросила Лена, терпеливо ожидая, когда мать прочтет письмо.
— Кто это — мы?
— Он, я и ты.
— Не знаю… — И откровенно добавила, как взрослая взрослой: — Ничего я, Леночка, не знаю.
Глава вторая
Татьяна издали узнала рыжего мужчину, который был у Полины, когда над ее больной дочерью проповедник читал молитву. Он быстро отошел от магазина и направился навстречу ей. Но с каждым шагом его движения становились неуверенными, словно мужчина жалел, что пути их совпали. Ей эта встреча тоже не доставляла удовольствия. Наутро, когда она уходила от Полины, Татьяна готова была просить прощения у хозяйки дома за грубость. Но девочке стало легче. Всю ночь она металась в бреду, выкрикивала бессвязные слова, к утру температура спала, а за прошедшие два дня опасность совсем миновала. И уж никак не молитвами поднята она с постели, не божьей помощью, а скорее всего пенициллином. И вспомнила, что Полина так ни разу и не подошла за ночь к больной.
Рыжий приближался. Татьяна поймала себя на том, что и она замедлила шаги. Подумала, какого лешего ему надо? А вдруг отомстить хочет за оскорбление? Вряд ли. День, светло, народ кругом. Пошлю его к… пусть только заговорит.
— Здравствуйте, — сказал он очень мирно, даже слишком учтиво, виновато отводя глаза в сторону.
Она ответила тем же, настороженно присматриваясь к его рукам. В бобриковом полупальто, шапке и кирзовых сапогах он выглядел не таким худым, каким показался тогда.
— Татьяной вас, кажется…
— Татьяной, — нетерпеливо ответила она.
— Извините, а по батюшке?
— Ефимовной.
— А-а-а! — удовлетворенно протянул он, кивнув в подтверждение, словно так боялся, что вдруг она не Ефимовна.