На этом разговор иссяк.
Пауза затянулась, это мужчина чувствовал больше Татьяны, оттого и счел нужным представиться, хотя Татьяна и не собиралась спрашивать его имени.
— Дугин. Николай Михайлович. Я это. Кхм…
Она промолчала. Успела подумать, что, затевая худое, он вряд ли стал, бы называть себя.
— Девочке-то полегчало, знаете ли, — добавил он тем же мирным, учтивым тоном, с каким родители выздоравливающих детей встречают на пороге дома лечащего врача. — Гляди и поправится.
— Поправится, — убежденно ответила Татьяна. — До свиданья.
Но он не дал ей уйти. Метнувшаяся рука удивительно осторожно прикоснулась к ее пальто:
— Подождите… или идите, как вам угодно. Спасибо, что повстречались. — И вдруг заговорил, боясь, что она уйдет: — Я вас, почитай, весь день высматривал. Так просто. Знаете, очень хотелось повидать. Не то что по делу, дел у меня к вам никаких нет. Просто, человек вы совсем особый. И имя такое, как у моей покойной жены — Татьяна. К прочему и Ефимовна. Накажет меня господь, вижу и ужасаюсь, а пришел, говорю с вами… Доведись на мою Татьяну, тоже так бы вот, как вы той ночью… а я не вас, а ее видел, ну как живую. Господи, думаю, неужели представление мне назначено. Весь день молился, а из головы ночь нейдет, путами меня держит… Не уходите, я вас не задержу. Такое у меня сейчас на душе, выразить никто не сможет. Пойду, думаю, не обидится… Какая же сила у вас! Крепкая вы женщина, вразумленная жизнью. Спасибо, не постеснялись остановиться, выслушать меня. Великим благодеянием озаряет нас спаситель на трудном пути истинном. А вы другая, может, и не поймете меня в сущности душевной. Я не плохо к вам пошел навстречу, только по влечению внутреннему, со светлым намерением.
Он выговорил все это тоном послушника, пришедшего на исповедь, заблудшего в случайном грехе. В то же время ему, казалось, не хотелось сразу замолить грех, уйти очищенным, и в тоне явно сквозили нотки протеста против раскаяния.
— Идите, идите, Татьяна Ефимовна, — заторопил, первый раз взглянув ей прямо в глаза. — Не думайте обо мне плохо. Только разрешите иной раз поговорить… нет, не надо, не разрешайте. Зачем самому искать волнений в жизненном течении… Благослови вас Христос, добрая женщина.
И ушел: круто повернулся, не оборачиваясь, крупным торопливым шагом.
Татьяна удивленно посмотрела ему вслед. Она почти ничего не поняла из его неспокойной речи. Одно проступало более отчетливо: его покойная жена была Татьяной. К прочему, как он сказал, и Ефимовной. Может, чем-то походила на нее. Что это вдруг ему ударило в голову рассказать, причем место-то нашел, хуже не придумаешь — на углу улицы!.. Не влюбился ли? И рассмеялась: не похоже. Чудной какой: большой ребенок с седеющими волосами. И рыжий. Не огненного цвета, как некоторые, а просто рыжий, с солнечным отливом.
Только теперь она внезапно вспомнила, что глаза у этого Николая Васильевича голубые. Цвета васильков по осени. Словно природа отдала ему остатки красок, что завалялись в ее кладовке — проживет, мол, разноцветным, никуда не денется.
Скоро Татьяна совсем забыла о встрече. Она чуть не опоздала из-за него на работу и последнее, что подумала о нем, не сходит ли он с ума от своей набожности.
В шуме машин голос терялся. Татьяна скорее улавливала слухом, чем понимала разговор Клавдии.
— Начальник отдела кадров вызывал. Говорит: «Хочу прикрепить к тебе ученицу. Возьмешь?» А я вроде ничего не знаю. Мол, смотря кого. Говорит: «Высотину». Тебя это. Я ему: Танечку с удовольствием!.. — Она ловко подхватывала нить, завязывала узел, и порванная нить словно сама по себе срасталась, как живая ткань. — А он: «Что вы все так влюблены в эту Высотину?» К нему же наперво сама Варвара Петровна ходила… Ну вот, будет, говорит, учеником твоим… или ученицей. С первого числа. На восемь месяцев. Потом экзамен. А потом, Танечка, сама станешь к машинам. Они умные, хоть и говорить не умеют. Все понимают. Вот эта — любимица моя, — показала вправо, — а эта с капризами, требует, чтобы к ней почаще подходили…
— Приходи сегодня, — прокричала Татьяна. — Обязательно.
— На именины?
— Да.
— У меня подарка нет еще!
— Не надо.
— Без подарка не приду… Во сколько?
— Часов в шесть.
— Приду!
В цехе Клавдия снова была прежней: даже ее темные волосы, прихваченные цветастой косынкой где-то на самой макушке, казались не столь жесткими. Здесь она нравилась Татьяне больше, чем дома, потому что именно такой она увидела ее в первый раз.