— Ничего, Василий Иванович, — проговорила она. — У меня от тебя секретов нет.
— Чего от меня секретничать! — рассмеялся он. — Старик уже, даже на мыло не гожусь. Ты вот что, дочка, посиди минутку, скоро кассир придет, деньги получишь. А то он сразу же в район исчезнет, в банк, лови тогда. И Григорию подписана ведомость. Дома он?
— Григорий…
— Ну ничего, что нет, — замахал бухгалтер рукою, — распишешься за него. Одна семья.
— Да я хотела сказать…
— Ничего, говорю, разрешаю. Не каждому, правда, а тебе разрешаю. Вон, кажись, и кассир идет.
Татьяне смертно захотелось рассказать ласковому и словоохотливому бухгалтеру о Григории и приходе уполномоченного, о том, как тяжело у нее на душе от всей неизвестности, но кассир уже рядом гремел связкой ключей, открывал тяжелую дверку несгораемого шкафа. И она решила обязательно поговорить с бухгалтером после получения денег.
— Вот тут, — показал кассир на строку в ведомости. — У красной птички ставь фамилию и число. — Потом достал другую ведомость, сложил на счетах обе суммы и отсчитал кучку денег.
Вошли трое мужчин. Поздоровались. Но кассир уже снова гремел ключами, закрывая кассу на запоры.
Взглянув, Татьяна подумала: «Не знают». Эта мысль — знают или не знают, — стала навязчивой, как осенняя грязь, без конца прилипающая к подошвам ботинок. Отбросить ее она уже не могла. Мысль будет жить до тех пор, пока люди узнают, заговорят и не появится надобности испытующе вглядываться в лица сельчан, терзать себя этим болезненным вопросом.
Еще кто-то вошел в правление, заговорил с бухгалтером. Татьяна решила уйти, какой может быть душевный разговор. Но не ушла. В дверях показался председатель. Смял шапку, отряхнул, глядя на Татьяну, позвал:
— Высотина! Зайди.
Пропустил в свой кабинет, плотно прикрыл дверь. Снял пальто, повесил на гвоздь. Причесал волосы на лысеющей голове. Прошел за стол. Сел. И сразу вроде рассеял мучительное сомнение:
— Примерно сказать, все знаю. В известном курсе. Волнениям и переживаниям не должно быть места, авторитетно заявляю. Утрясется, перемелется, разберутся досконально по всем статьям. Советские законы всегда стоят на охране трудящегося народа.
Эта речь, до странности четкая, как дрова в поленнице, внешне понятная, ничего не объяснила Татьяне. Афанасий Петрович был большой мастак закатывать такие фразы, которые не вдруг доходили до сознания и, судя по настроению, воспринимались одними как положительные, другими как отрицательные. Иногда люди долго спорили после собрания, разбирая суть председательского выступления.
— Сессия завтра, Татьяна Ефимовна, по вопросу народного здравоохранения. Вопрос трепещущий, примерно сказать. Тебе как депутату извещение прислано, по всей форме. И мне. Да отговорить тебя хочу. В районе, примерно сказать, уже поступили сигналы об аресте твоего супруга. Удобно ли будет занимать равное место рядом с избранниками народа? Пущай зачтут тебя не прибывшей по личным мотивам, чем сентиментально опущать глаза перед посторонними взорами депутатов и представителей партийно-советских органов. Лично я такую, примерно сказать, допущаю мысль. Как ты на это реагировать намереваешься?
— Не ехать, что ли, Афанасий Петрович?
— Не совсем точно поняла ты меня, товарищ Высотина, — возразил председатель, поглаживая волосы. — Не в циркулярном смысле надо смотреть, а в диалектическом. Хочешь — езжай, сядешь в одну машину со мной. Но как будешь там регулировать самочувствие, вот вопрос: на виду у состава райкома и райисполкома? Спокойно допущать на себя кивки и шепотки? Отсюда, примерно сказать, резонный вывод: воздержаться от личного участия на сессии.
— Ладно, согласна реагировать, — ответила она, запомнив одно из любимых председательских выражений.
— В каком смысле? — немедленно переспросил он.
— Не поеду — и все.
— Правильно, товарищ Высотина, — кажется, он обрадовался благополучному исходу разговора. — Я внесу в регистратуру устное заявление по поводу твоего отсутствия. Дочь больна, примерно сказать. Есть же такой факт в твоей семье? Есть!
Она кивнула в ответ, мол, говорите что угодно. Чем регулировать самочувствие на виду у представителей райкома и райисполкома, лучше просидеть дома, с Леной. Бабке Герасимихе надоело с ней целыми днями нянькаться, пока Татьяна на работе.
— Что же с Гришей-то? — спросила она.
Но Афанасий Петрович, по всему видно, не знал ничего определенного, хотя и сказал, что «в известном курсе». Он взял на столе карандаш, переложил с места на место, что-то сделал этакое губами, вроде, мол, трудно сказать наперед все точности и пообещал подробнее ответить по возвращении из района. Там у него и начальник милиции, считай, старый друг — а это очень важно! Через милицию легче узнать, в чем обвиняется человек. И сам прокурор давно знаком. Они обязательно будут на сессии райсовета. Если что, так он запросто и в милицию сходит: не за кого-то интерес, а за своего колхозного человека!