— Да, конечно, — подтвердил он, уловив ее одобряющий взгляд.
— Приходите на комбинат, — сказала Татьяна. — У нас весело. Во всем цехе только один мужчина — наладчик машин. И то он бывает редко, часа два в день.
Он смутился, выдав смущение своей наивной застенчивой улыбкой.
— Не ко мне, понятно, а вообще, — добавила Татьяна, видя его смущение.
— Обычно я захожу, когда есть какое-то дело, а так…
— Посмотреть.
— Да… — но не сказал «конечно».
Листья шуршали, напоминая Татьяне другой день и другое место, когда она вела его в свой дом и тонкий лед прихваченных морозом лужиц шуршаще лопался под ногами.
— Что пишет муж? — спросил он, глядя под ноги.
— Через два года и несколько месяцев вернется домой, — с досадливой поучительностью ответила Татьяна, Разве он не знает, что Григорий осужден на три года лишения свободы.
— Давно было последнее письмо?
— Почему последнее? — чуть настороженно спросила она.
— Я имею в виду… крайнее, что ли. Так говорят: последнее. Не потому, что больше писем не будет.
— Месяц назад.
Он помолчал и затем предложил:
— Зайдемте в кафе. Здесь всегда хорошая сладкая простокваша. Скоро его уже закроют, это кафе.
— Спасибо, я не хочу есть.
— Как угодно. Жаль, конечно. Я хотел кое-что вам сказать. На улице не совсем удобно.
Татьяна согласилась зайти. Они выбрали столик в стороне от буфета, заказали по банке простокваши. Следователь попросил принести черного хлеба. Людей было мало. Прямо под окном лежала небольшая площадка полным полна голубей.
— Как в Риме, — сказал следователь.
Она не поняла, переспросила, и следователь рассказал, что в Риме любят голубей, их можно встретить на каждой площади. Там они, кажется, охраняются специальным законом.
— Вы даже не попробовали простокваши, — заметил он, видя, что Татьяна все время глядит на голубей и плохо слушает.
— Я не хочу есть.
Не оборачиваясь, она спросила:
— Вы что-то хотели мне сказать.
Он не произнес удивленно: «Ах, да! Совсем забыл», — как ожидала она. Наоборот, ответил сразу же и совершенно спокойно:
— О муже. Собственно, и о нем, но больше о его деле. О том деле, по которому он обвинялся и отбывает наказание, — проговорил слишком подробно, как бы боясь, что она может не совсем правильно понять его. Солнце блеснуло на никеле ложки и уронило блик в простоквашу. — Вы знаете за что его судили, в чем он обвинялся? Знаете, что во время следствия и суда завхоз колхоза, так сказать непосредственный хозяин вашего мужа во время совершения преступления, находился в побеге. Это в значительной мере затрудняло ведение следствия, затем и судебное разбирательство.
— Я его встречала, завхоза, — неожиданно перебила его Татьяна, — накануне суда. — И пожалела, что сказала. Стоило ли? Но лицо следователя, когда она искоса взглянула, не выражало ни удивления, ни огорчения.
— Так вот, — продолжал он, пропустив мимо ушей ее слова, — правосудие свершилось, — ему нравилось это короткое эффектное выражение: правосудие свершилось! — Но вскоре события приняли совершенно другой оборот. Завхоз колхоза, э-э… я забыл его фамилию.
— Кротов. Кузьма Миронович, — подсказала она.
— …да, заставил нас вернуть дело из архива.
— Его поймали?
— Задержали, — подтвердил следователь.
Татьяна резко повернулась к нему. Машинально взяла ложку, опустила в простоквашу.
— Что же теперь?
— Вероятно, дело будет пересматриваться. Потребуется доследствие, дополнительные данные. Затем, если это необходимо, снова будет суд.
Тайная надежда заставила ее встрепенуться: новый суд оправдает Григория? И испугалась, что он может быть оправдан, вернется домой, вдруг через неделю. Следователь заметил это, но не понял, что именно: страх, робость или нетерпение. Он вспомнил, как сидела она на допросе — год назад, в кабинете председателя колхоза. Как он был наивен! — молодой неопытный птенец. Прошел только год, даже меньше — девять месяцев, а практика уже многому научила. Собственно, за это время к она стала не той, какой была, подумал он о Татьяне. Она тоже, видать, кое-чему научилась. Хотя бы тому, что разговаривает с ним как с равным.
— Вы сказали, снова может быть суд?
— Да, возможно.
— Тогда и Кузьма Миронович не останется в стороне?
— Пожалуй.
— Худо это или хорошо для… Гриши? — она споткнулась на имени мужа, и следователь счел неудобным смотреть на нее так внимательно. Но споткнулась она совсем не потому. За девять месяцев она произнесла имя мужа вслух не более, быть может, десяти раз. Просто не было надобности. Иногда лишь в разговоре с Дарьей Ивановной. Когда она думала о муже, то думала о нем, и не называла его имени.