— Мне бы не хотелось заранее предугадывать, — сказал следователь. — Трудно что-либо предугадать.
— Нельзя, значит?
— Не совсем так. Его судили одного, со стороны колхоза. Теперь же может возникнуть групповое дело, — он подчеркнул слово «групповое», но оно ничего не объяснило Татьяне. — Попробуйте наконец простоквашу!
— Значит, наказание падет на всех поровну?
— Вы совсем не представляете, что такое групповое дело. Это… извините, — он поднялся, поклонился какому-то высокому пожилому мужчине. Сел, тихо пояснил: — Константин Львович, заместитель прокурора области. Замечательный человек, кодекс законов и приложений на двух ногах. — И продолжил прерванный разговор, стараясь казаться веселым: — Не надо обо всем думать на много лет вперед. Я теперь знаю, где работаете, и сообщу вам, если будет что-либо новое. По делу вашего мужа, конечно.
Листья шелестели под ногами Татьяны. Она шла почему-то обиженная на следователя, словно он знал что-то для нее важное, но не сказал, не захотел говорить.
В магазине готовой одежды Татьяна купила для Лены вязаный шерстяной костюмчик — голубую кофточку с белыми полосками по воротнику и длинные штанишки. Может, действительно удастся отправить дочь в детский санаторий, пригодится. Так или иначе, впереди зима, теплые вещи надобны. Потом посидела у входа в городской парк. Она редко бывала в центре города и с удовольствием разглядывала людской поток. Вход в парк — широкие ворота под огромной массивной аркой, были распахнуты настежь и из окошечка кассы продавалось мороженое. Шли ученики, взрослые, с детьми и без детей, совсем пожилые, и Татьяна пожалела, что не взяла с собою Лену. Она прочла несколько афиш. «Надежда Колоскова — русские народные песни… Виктор Лесняк — отрывки из оперетт… в сопровождении квинтета… Николай Фогелев… Раиса Дубинская… Нестер Волжанский…» Она никогда не бывала на хороших концертах, и фамилии артистов ничего ей не говорили. Они были всего лишь набором букв, как строки из газеты, напечатанной на чужом языке. Потом услышала музыку: мерное дыхание труб и глухое ворчание барабана. Кого-то хоронили. В дыхание труб ворвались голоса плачущих флейт. На плечо упал мертвый сухой лист и в голову пришли слова проповедника: «Вышедший из праха и тлена да возвратится в прах и тлен, а душа найдет вечный покой и радость в царствии небесном…» Если это человек, подумала убирая с плеча лист. А у дерева нет души. И у той вон собаки на кожаном поводке, которую ведет мужчина. Странно все.
Домой она вернулась немного усталая и обрадовалась, увидев Полину. Та сидела в кухне одна с суровым и беспристрастным взглядом судьи. Обидела я ее, подумала Татьяна. И хотела сказать: не надо сердиться.
— Пойдем ко мне, — позвала Полина.
— Пойдем, — немедля согласилась Татьяна. — Дело какое?
Полина не ответила. Прошла вперед, оставляя за собою двери открытыми. В комнате было холодно и пахло сыростью. Девочка сидела на кровати, скрываясь с головой в большом старом пальто матери. Из этого убежища торчал только нос да недоверчиво светились глаза.
— Вот, — показала Полина на стол, — платье хочу шить. Раскроила, а что куда — не пойму.
— Холодно как, — сказала Татьяна.
— А мне не холодно.
— Плиту бы затопила.
— К чему? — похоже было, что ей в самом деле не холодно. Полина стояла в легком платье с рукавами до локтей, в туфлях на босу ногу.
Татьяну начинало знобить. Она подошла, посмотрела на раскроенную материю и удивленно взглянула на Полину: кто же, кроит на такие мелкие куски. Можно подумать, что кроил человек, не имеющий никакого представления о портновском деле. Но взглянув, ничего не сказала. Ее остановил взгляд Полины, полный странной решимости, тайной веры во что-то. Татьяну смутил этот взгляд.
— Давай все же затопим плиту, — сказала она.
— Как хочешь, — ответила Полина с полным безразличием.
Только вспыхнул огонь, девочка соскочила с кровати и, не расставаясь с пальто, села на стул около плиты. Казалось, она несколько дней не умывалась, и волосы девочки сбились в рыжеватую кучу. Татьяна вернулась к столу. Сколько ни крутила она куски раскроенной материи, ничего не получалось.
— Что ты намудрила? — недовольно сказала она Полине. — Где спинка, где полки? А это? На юбку надо оставлять целый кусок, или… шестиклинку хотела шить?