— Эх ты, — вздохнула Полина. — Вот как, видишь! — она сложила куски рядом друг с другом, провела ладонью по ним.
— Ничего не вижу, — призналась Татьяна.
— Значит, не дано видеть… Тут немного лишку, — она взяла ножницы и разрезала крайний лоскут пополам, заметно косо, без всякой разметки. Положила один из разрезанных кусков на другой край стола.
Вошел Дугин. Вероятно, он не ожидал застать у Полины Татьяну и, сняв шапку, нерешительно прошел к плите, протянул к теплу руки. Девочка зашевелилась при его появлении. Дугин шепнул ей, она кивнула в ответ. Татьяна уловила во взгляде доверчивость. Полина, казалось, не заметила его прихода, она все еще стояла у стола, разглаживала ладонью куски материи. Когда Татьяна снова обернулась в сторону Дугина, он ставил на плиту чайник. Девочка уже не смотрела на него, в ее руках был хлеб и кусок колбасы. Поставив чайник, Дугин отошел от плиты и тихо сказал, приветливо улыбаясь:
— Здравствуйте, Татьяна Ефимовна. Не помешал вам?
Полина вздрогнула, перестала разглаживать материю. Сдержанно, но с упреком в голосе, не то сказала, не то спросила:
— Ты чего пришел?
Вопрос явно относился к мужчине, но он сделал вид, что не расслышал его и опять обратился к Татьяне:
— Уж такое спасибо за тепло. Взрослым еще ничего, терпеть можно, а ребеночку худо…
— Ты чего пришел? — повторила Полина.
— Да вот… — замялся он, разводя руками. — Может быть.
— Уйди, — сухо приказала она, не глядя на него.
— Я и так на минутку.
— Уйди.
— Конечно уйду. Только малость…
— Уйди сейчас.
— Ладно, ладно.
Отвечая Полине, он смотрел на Татьяну, словно ища у нее защиты — светлыми, преданными глазами, как пес, прогоняемый из тепла в ночную стужу. Чего он, в самом деле, пришел, подумала Татьяна, если знает, что никто его не ждет? И вообще, что ему здесь надо? Тот раз сидел, ночью, открывал да закрывал двери, сейчас вошел без стука, без приглашения. Но вмешиваться в разговор не стала. Не ее дело. К тому же ее сковывал этот трепетный, преданный взгляд.
— Уйди, — проговорила Полина.
— Ах, боже мой, Поля!.. Что же ты…
— Я все знаю.
— И бог с тобой, — согласно ответил он. — Бог с тобой.
— Я все, все знаю. Уйди от меня!
— Опять за старое: уйди да уйди! Ровно забыла…
— Не говори мне ни слова! — вскрикнула Полина столь неожиданно, что Татьяна невольно отступила от стола. Но на Дугина и крик не произвел впечатления. Он горько усмехнулся с печалью и состраданием.
Эта усмешка показалась Татьяне фальшивой. Не желая оставаться безучастной, она сдержанно сказала, смиряя внезапное зло на мужчину:
— Вам в самом деле лучше уйти!
— И вы гоните меня, — ответил он, растерянно опуская глаза. — И вы. Пожалуй, мне действительно лучше уйти. Только… спасибо вам, сестрица, за тепло в доме, за… побудьте тут, посмотрите за ними.
— Уйди! — настойчиво перебила Полина. — Довольно.
— Что же, уйду.
Он повернулся, взял шапку. На секунду остановился около девочки, подумал и, быстро протянув руку, погладил ее по голове. Она посмотрела на него с благодарностью. Полина снова вернулась к раскроенной материи; сгребла куски в кучу, разложила их, совсем не видя, что одни накрывались другими. Еще раз переложила их, совсем по-иному. Взяла мелок — маленький обмылок, — провела по кускам несколько линий. Так ничего и не решив, отошла к окну, поправила занавеску. Потом прошла к плите, постояла, совсем забыв о Татьяне. Все это время лицо ее было странно беспристрастным, даже тогда, когда она велела Дугину уйти, когда неожиданно закричала на него. Она и теперь — как тот раз в цехе, когда Татьяна стала говорить с ней, казалось, что-то настойчиво вспоминала и мучилась тем, что не могла вспомнить. Девочка согрелась у плиты, сердито сказала:
— Зачем ты его выгнала?.. Он хороший.
От хлеба и колбасы не осталось следа, они были уничтожены с поразительной поспешностью. Только крошки рассыпались в складках опущенного с плеч пальто, и девочка тщательно выбирала их, не переставая все видеть вокруг.
— Ты не выгоняй его, — добавила она отрывисто, хриповатым голосом. — Пусть приходит.
— Он приходит к тебе, а не ко мне, — сказала Полина.
— Пусть приходит, — повторила она.
— Мне он не нужен.
— Он божий человек, — возразила девочка. — Сама же говорила.
Полина молча отошла от нее. Села в углу, где сидела, когда дочь ее лежала на столе накрытая черным. И так же, как в ту памятную ночь, стала смотреть куда-то вверх, в угол.