— Не совсем. В продснабе более живое дело и… руководство лучше. Завгаром Степа Никодимов, старый друг.
Это объяснение не устроило Татьяну. Ей показалось, что переход определенно связан с чем-то другим, более значительным. И Василий не говорит потому, что не желает ее расстраивать.
— Теперь я смогу частенько бывать в этих краях, — сказал он, кивая на снежную степь.
Татьяна промолчала.
— И заезжать к Лене.
Этой фразой он словно раскрыл перед Татьяной карты, совершенно не боясь за исход игры. Вот почему он переходит в продснаб: чтобы не толкаться по городу с пряжей, а почаще бывать в дальних поездках, почаще навещать Лену! Да, да, у продснаба где-то в этих краях поля под картошкой и бахчами… Ей стало стыдно, что она заподозрила Василия в скрытности. Неужели он любит Лену как свою дочь? Нет, конечно, но относится к ней Василий очень хорошо. Когда Лена обняла его, Елизавета Прокофьевна спросила: «Отца нашла?» Он хочет почаще заезжать к ней, ведь ей там будет очень скучно одной. Понятно, Дарья Ивановна станет навещать и эта… Фиса. Лучше бы ее звали как-то по-другому.
— Ты решил перейти в продснаб ради меня.
— Да, — ответил он, задумчиво глядя на дорогу. — Ради тебя.
— Какой ты добрый!
Она еще ближе подвинулась к нему, касаясь плечом. Ей было тепло рядом с ним, в этой маленькой крепости на колесах, отделяющей их от снега, хмурого неба, от всего мира. Тепло и радостно. Хотелось ехать и ехать, покачиваясь, касаясь плечом его плеча, то отшатываясь, то опять прикасаясь еще плотнее. Ехать, пока не кончится дорога, пока не наступит сказочное забытье или сон. Но и после этого все ехать и ехать. Куда и зачем — это не имело значения. Быть рядом, только вдвоем.
— Но мы теперь, — сказал Василий, — не сможем видеться днем. Только вечерами.
— Почему? — тихо-тихо спросила она, завороженная мыслью о бесконечной дороге.
— Я же перехожу в продснаб!
— Ах, да… да, да.
— В цехах мне делать уже нечего… Варвара Петровна противилась, возражала.
— Она очень хорошая.
— Да. Вторую такую сыскать трудно.
— Много на свете хороших людей.
— Много… Посмотри: заяц!
Он притормозил машину, показал вправо. Метрах в пятидесяти от дороги бежал зайчишка. Белый снег выдавал его серую с прожелтью, еще не вылинявшую одежду. Вот он добежал до куста какой-то сухой высокой травы, присел, почти слился с травою и снегом. Но Татьяна видела его отчетливо. Захотелось выскочить из машины, побежать, вспугнуть зайца. Она уже было схватилась за ручку дверки, как зайчишка оставил свое ненадежное пристанище и криво, кидаясь влево, вправо, точно хмельной, отчаянно улепетывал подальше от дороги. Татьяна смотрела на серый комочек, растворявшийся на снегу, пока совсем потеряла его. Она обернулась, встретилась лицом к лицу с Василием. И сразу поняла: все это время он смотрел не на зайца, а на нее.
— Что, Вася?
— Смотрю, какая ты.
Она рассмеялась и поцеловала его в щеку.
— Мы определенно не доберемся до города засветло, — сказала, поднимая воротник пальто, хотя в машине было довольно тепло.
Снова дорога заскользила под колеса машины, ускоряя и ускоряя бег. Снова на память пришла старушка Фиса, а за нею Лена. Сейчас с нею сидит Дарья Ивановна. Ведут речь, что в деревне куда лучше, чем в городе. Эту мысль Дарья Ивановна втолковывала Лене несколько последних дней подряд. «Придется наложить шины, — сказала Татьяне врач Елизавета Прокофьевна. — Сделаем небольшую вытяжку ноги. Пораньше бы следовало привезти девочку». Хорошо, хоть теперь удалось. Если бы не Варвара Петровна…
— Я тебя несколько раз во сне видел, — сказал Василий. — Там, на целине. Уставали зверски, а все же сны снились. За день так накрутишься, всю ночь баранку в руках чувствуешь.
— Говори, говори, — попросила она.
— Раз видел, вроде бы ты совсем еще девчонка… смешная такая. С бантиком на голове и эти… косички, как хвостики. Ты все убегала от меня.
— Догонял бы!
— И так догонял! Схвачу за руку, а ты опять вырвалась… Раз мы с тобой где-то реку переезжали. На машине. И заглох мотор, у самого берега. Возились, возились в воде, кое-как вытолкали машину на берег. Потом ночевали в лесу. Ты была тихая-тихая, словно это и не ты.
— Может, в самом деле была другая, не я?
— Ты была, — кивнул он, осторожно объезжая остановившуюся на дороге машину. Машина стояла в центре шоссе, и Василий провел «москвич», почти касаясь ее.
— Я хорошо помню, ты была, — продолжал он прерванный разговор. — Мы разожгли костер и грелись. А кругом тьма. И лес шумел.
— Что же потом было?
Василий улыбнулся, сказал, что больше ничего увидеть не удалось. Он сердился, когда его разбудили. Как раз моросил дождь, до обеда автоколонна стояла без дела. Торчали в общежитии. В тот день ему что-то отчетливо вспомнился отец.
— А где твой отец, Вася? — спросила Татьяна. — Он… жив?
— Нет, — покачал головой Василий. — Где-то в первый месяц войны погиб. Я его помню лишь по фотографиям. Но на них он везде хмурый. Думаю, что он был не совсем таким. Он не любил фотографироваться.
Шоссе заскользило под уклон пятнистой лентой протаявшего снега. Столбы-альпинисты и под гору спускались, прочно связанные друг с другом длинной цепочкой, — молча, устало.
— Знаете, — неожиданно он назвал ее на «вы», словно обращаясь к незнакомому попутчику, — все получилось очень страшно. Я о смерти отца. И стал рассказывать.
Отец как раз гостил у брата, где-то под Минском. У самой границы. Началась война. И вдруг приходит похоронная. Это было невероятно: как отец оказался в армии, почему — никто не знал. А на другой день телеграмма: не волнуйтесь, все хорошо. И подпись отца. Мать чуть с ума не сошла.
Он рассказывал так, словно все это было пять дней назад, месяц, но не больше. За телеграммой опять приходит похоронная. В ней уже сообщается другое место: похоронен в деревне Волошки. Василий это хорошо запомнил. А в первой было сказано — в деревне Гончарины. И вдруг — письмо! Две похоронные, а после — письмо. Главное, с фронта. Пишет отец, что в первый же день войны пошел в военкомат, подал заявление и сразу взяли: он был офицер запаса. Стал командиром роты. Просил не волноваться. Было два боя, но ничего, обошлось. Обещал прислать фотографию. После разобрались. Видимо, он написал письмо перед самой смертью. День отправки письма и день смерти, указанной в похоронных, был один и тот же. Но мать не могла поверить, что он убит. Не хотела верить. Она ждет его до сих пор.
— Он же погиб! Если бы пропал без вести…
— Да, но попробуйте поговорить с ней! — ответил Василий.
— Я понимаю.
— У нее только он и я. Даже он для нее больше, чем я, хотя его слишком долго нет с нами… Я его совсем не помню, только по фотографиям. Но на фотографиях он почему-то хмурый… да, я уже говорил об этом.
Ему редко доводилось рассказывать об отце, особенно так, в совершенно доверительной обстановке и, стараясь вспомнить все как было, Василий постоянно начинал с фотографии. Так сначала вспоминается факт, потом обстоятельства.
Он стал еще ближе, когда рассказывал о своем отце, словно смерть его отца и ее отца — оба погибли на фронте, — еще больше сблизила их, взрослых детей погибших.
Когда машина поднялась на косогор, совсем неожиданно увиделся город — рядом, в каких-то пятистах метрах. Было еще светло, но на улице уже горели огни. Город медленно заволакивала студеная серая дымка.
Красный свет на перекрестке преградил дорогу. «Москвич» стал в «затылок» огромному самосвалу, с ребристым металлическим кузовом. Словно спрятался за старшего.
— Устала? — спросил Василий, взглянув на Татьяну.
— Нет.
— Я все боялся, чтобы ты не замерзла. И было бы тебе хорошо. Дорога не близкая.
— Мне с тобою всегда хорошо. А машина у тебя — такая маленькая и удобная.
Самосвал впереди двинулся. Василий свернул в улицу, остановил машину у цветочного магазина.
— Подожди минутку.
— Поедем, Вася. Я знаю, зачем ты хочешь пойти.
— Подожди.
Он вернулся с букетом цветов.
Потом торопливо повел машину к дому.
— Поставим «москвича», и я провожу тебя.
Она подождала его у ворот, решительно отказавшись заходить во двор. Туфли за день намокли и, пока ехали, она не чувствовала холода. Здесь же сразу охватил озноб.
— Пойдем скорее, мне так холодно, — попросила Татьяна, когда Василий вышел.
Они молча прошли до самого дома. Татьяна открыла сени, торопливо вошла в комнату. Но и здесь за день выстыло:
— Давай затопим печку, — сказал Василий. — Я не могу оставить тебя в таком леднике.