— …обобщая данные биологии, антропологии, археологии и этнографии, раскрыл закономерности возникновения человека, создания. Фридрих Энгельс, товарищи, говорит, что труд и возникшая с ним речь явились главными факторами, под влиянием которых мозг обезьяны превратился в человеческий мозг, товарищи. В процессе трудовой деятельности сформировался человек, товарищи, вместе с его сознанием. Вся история человечества есть естественно-исторический процесс развития, дорогие товарищи, который не зависит от каких-либо сверхъестественных сил. Не божья воля, товарищи, а изменение и развитие производительных сил и производственных отношений играют решающую роль в движении общества.
— Товарищи, — договорила Настя.
— Аминь, — добавила Клавдия.
Татьяна шикнула: не мешайте слушать! Нет, ее не заинтересовал процесс довольно легкого превращения мозга обезьяны в человеческий мозг, по словам лектора, благодаря изменению развития производительных сил и производственных отношений. Она даже не поняла, как это могло случиться. Просто приятно было слушать умные речи, как, положим, приятно есть мороженое в жаркий день, не представляя технологии его производства. При этом она отметила про себя, что говорит он очень понятно, не то, что Афанасий Петрович. В то же время речь его была как воздух, который невозможно уловить руками, потрогать, почувствовать его.
— Развитие, — продолжал лектор, покоряя Татьяну манерой изложения, — это, товарищи, естественный процесс, который включает борьбу противоположностей, эволюцию и скачки, перерыв постепенности, превращение в противоположность…
— …с мужем расходится… пьяница…
— Кто? — прислушалась Татьяна.
— Агнесса.
— Она пьяница?
— Не она, мужик ее.
— А кто расходится?
— Ну, она!
— А-а!.. — и вспомнила, лектор сказал: перерыв постепенности. Чудно! Не забыть бы… Если пьяница, плохое дело. А Агнесса хорошая баба, одна из лучших ткачих. И по характеру… такая боевая, прижала бы мужика как следует…
— …По учению баптистов, верующий должен жить не для себя и не для мира, а для Христа. Все стремления верующего должны быть направлены на содействие делу Христа на земле, на достижение оправдания перед богом. Весь смысл жизни верующего сводится к молитве, к прославлению бога. Чем мы больше молимся, товарищи, тем богаче наша жизнь. Это основа утверждений сектантской веры. — Он явно оговорился, хотя никто не выразил ни протеста, не сделал замечания.
Кто-то впереди хихикнул. Лектор смутился. Снял очки, протер носовым платком.
— Что он сказал? — обернулась к Клавдии с переднего ряда полная круглолицая женщина.
— Сказал: они, товарищи, а не мы, — шепнула Клавдия.
— Что — они? — не поняла соседка.
— Ну, они. Не мы, ясно?
Женщина пожала плечами, проговорила с обидой:
— Ты меня не считай за дуру. Сама во всем разберусь, если надо. Подумаешь, ученая стала!
— Я тебе сказала, как он сказал!
— Не глухая, поняла.
— А поняла, так не спрашивай…
Лектор благополучно миновал крутой поворот, на котором споткнулся, и уверенно шел дальше. Он говорил о принципах человеческой морали, о диалектике и миро воззрении, о несовместимости науки и религии. Все было предельно ясно, только слишком возвышенно. И Татьяна невольно сравнила, что проповедник у Полины говорил куда проще. Даже красивее. Его слова как-то сами западали в память, заставляли верить: «…не будет ни зимы, ни лета, ни дождей, ни гроз, и вечнозеленые деревья станут служить шатрами. Исчезнут зависть и раздоры, дети помирятся с отцами… радость и счастье пребудут на веки вечные знаменем утешенных». Особенно другое. «Отчаявшись в любви, в несчастье ближнего, в смерти или увечье ребенка своего, в бедствии домашнем, мы становимся злыми и враждебными, черствыми и не доверяющими друг другу…» Когда арестовали Григория, она думала, что совсем останется одна-одинешенька со своим горем. А сколько добрых людей встретилось!.. Вот так бы и говорил начальник отдела кадров, чтобы выходило понятно. Мол, потому людям все стало известно, что они сами побывали на небе, посмотрели, как оно устроено. И никаких садов, святых и ангелов не нашли. Гагарин вон куда поднялся, земля ему мячиком казалась! А Титов — целые сутки рассматривал небо. Небось, увидел бы, будь там хоть что-то похожее на рай или ад. Хоть городьба какая…
— …девушка одна, — зашептала Настя полной, круглолицей ткачихе. — Будто поп пришел к ним и службу свою делать начал. Мать, что ли, религиозная была, позвала попа… Поет он молитвы, а она, эта девушка, танцевать начала. Неверующая, ясно? Вот. Танцует да танцует, а поп молится. И вдруг что-то ухнуло, вроде молнии, ослепило всех, Потом, когда прошло, видят: эта девушка так и окаменела, как была. На одной: ноге стоит. Туда, сюда, а она вроде той, что в парке у нас, из гипса. Соседи узнали, повалил народ к ним, не меньше чем в зоопарк… Трое суток так стояла, просто каменная. После опять позвали попа. Молился он, молился, пока девушка совсем отошла. В Саратове было.