— В Ростове, — поправила полнолицая.
— В Саратове, говорю.
— Мне знакомая одна рассказывала — в Ростове. И не три дня, а полных четверо суток.
— Брехня, конечно, — заключила Настя. — Попробуй постоять столько на одной ноге!
— Кто ее знает!
— Неужели веришь?
— Говорят же!
Клавдия не утерпела, наклонилась к полнолицей:
— В Ташкенте это было. И не с девушкой, а с верблюдом случилось на базарной площади…
— Тш-ш-ш… Варвара Петровна смотрит…
Кажется, лектор приближался к концу. Читал он заметно бодрее.
— Для преодоления религиозных пережитков, — звучал его голос, — необходимо воспитание нового мировоззрения, товарищи, которое не только дает научное объяснение всего происходящего в природе и обществе, но указывает пути революционного изменения мира на основе познания законов его развития. Важнейшим средством, дорогие товарищи, в освобождении от религиозных взглядов…
— Ты слышала, — шепнула Клавдия, — Варвара Петровна на учебу собирается.
— Уезжает? — переспросила Татьяна, не представляя, как это Варвара Петровна может оставить комбинат, свой цех, людей. Без нее тут сразу все остановится.
— Где-то с нового года.
— Откуда ты знаешь?
— Начальник отдела кадров говорил с каким-то мужчиной про нее. Я ходила справку брать…
В зале захлопали. Лектор стал складывать в папку бумаги. Лицо у него светилось, вероятно, вспотело от напряжения.
— Вопросы будут? — спросил он, близоруко наклоняя голову к сидящим впереди.
— Все ясно! — выкрикнул кто-то.
На этом можно было и кончать, если бы не поднялась Вера Молчанова. Она посмотрела сначала в зал, потом на лектора и хитровато спросила:
— Так есть бог или нет?
— Нет его, товарищи! — авторитетно ответил лектор.
— Ну и слава богу, что нет его, — под общий смех сказала Молчанова. — Зачем зря целый час толковали.
Падал мелкий сухой снег, но мороз не слабел. У перехода через железнодорожную линию пришлось подождать пока пройдет товарный поезд. Зябли ноги, и когда поезд прошел, она почти побежала, чтобы поскорее согреться. Наверное сегодня не удастся постирать, думала она. Пока плита растопится, вода согреется… Василий зайдет, неудобно при нем с бельем возиться.
Она так бы и вошла в калитку, не обращая внимания на прохожих, на машины и бегающих по улице детей, если бы не почувствовала тоскующего взгляда, упрямо глядевшего в спину. Конечно, это оказался Дугин. Вероятно, он шел за ней несколько минут; когда Татьяна обернулась, его шаг был таким же быстрым, как у нее. Он не сумел замедлить движений и сделал еще два таких же поспешных шага, пока понял, что торопиться не следует, она уже не успеет скрыться в калитке. Татьяна заметила, когда Дугин остановился, что его лицо было как бы без маски, без того покорного застенчивого выражения, которое резко отличало Дугина от остальных людей. Он смотрел, не пряча глаз, и такая тоска стояла в них, что Татьяна не могла уйти, не сказав ни слова. И против воли спросила:
— Что вам нужно?
— О девочке беспокоюсь, — как бы продолжая прерванный разговор, ответил он, даже не поздоровавшись. — Ей бы сейчас в куклы играть, а вот поди какая штука происходит. Не зима бы, так куда ни шло, а то стужа… — и умолк, словно кто-то выключил его речь.
Татьяна подумала, что он говорит о Лене. Какое ему дело до чужих детей!
— О девочке не волнуйтесь, — проговорила она, удивляясь его отчаянной грусти. И добавила, смягчаясь: — Ей будет хорошо. Я то уж знаю.
— Откуда же хорошо, Татьяна Ефимовна! Стужа такая, а печь не топлена. Сутками дом закрыт. От свету отгородились.
— О ком вы… Николай Михайлович? — она с трудом вспомнила его имя, догадываясь, что он говорит совсем не о Лене. — Чей дом закрыт? Почему?
— У Поли, — устало сказал он. — Живые ли они…
Вон оно что! Она давно не была у соседки и не знала о ней ничего. Уже дней десять Полина не выходила на работу, и вчера Татьяна видела приказ о ее увольнении. Настя еще посмеялась: «Одной баптисткой меньше».
— Так сходили бы, узнали, — посоветовала Татьяна.