— Заперлись они!
— Постучитесь, — недовольно добавила она, торопясь окончить разговор.
— Помогите мне, сестра! — с безнадежностью тяжело больного попросил он. — Помогите. Вы же… живой человек и… такая…
— Что я могу сделать! — грубовато ответила Татьяна. Но тон ее нисколько не смутил Дугина. Похоже было, что он совсем не заметил недовольства в ее голосе. Он смотрел на нее так, словно она была единственным на всем свете человеком, который ему может помочь. — Сходите еще раз. Некогда мне.
Татьяна чувствовала, что он пойдет за ней, если она повернется и войдет в калитку. И он пошел, прикрыл калитку, молча стоял позади, пока она доставала ключ и отпирала дверь сеней, а потом дверь в комнату. Она не смогла бы объяснить, почему не прогнала его, не сказала ни слова, а стала при нем растапливать плиту. Он стоял у порога человеком просящим милостыню — ожидающе следя за ее движениями. Полено с сучком не проходило в дверку плиты, он молча взял его из рук Татьяны, поднял топор и вышел во двор. Потом принес расколотое полено, опять вышел. По ударам топора во дворе она поняла, что Дугин колет чурку — большой сучковатый комель тополя. Пока она ставила разогревать остатки борща, налила чайник, торопливо подмела в кухне, Дугин вернулся с большой охапкой дров.
Так молча был заключен союз взаимной помощи, по которому на долю Татьяны выпадало, вероятно, посещение Полины. Новая охапка дров, сваленных у плиты, дала понять, что со стороны Дугина обязательства выполнены. Он стал у дверей, подобно джину, готовый исполнить любое желание повелительницы.
Татьяна проголодалась, тепло от плиты согрело, она ни за что не согласилась бы сейчас выйти из дому.
— Садитесь, Николай Михайлович, — пригласила к столу, наливая борщ.
— Да я… — замялся было он, но при новом приглашении сразу же снял пальто, сел. Не отказался и от чаю. Но все время молчал.
— Что же она закрывается? — спросила Татьяна, закончив обед.
— Бог ее знает! — вздохнул Дугин.
— А вы… что вы-то к ней так, вроде караулите?
— Обо мне вы, Татьяна Ефимовна?
— Пусть бы жила, как вздумается.
— И так живет. Не мешаю.
— Нечего мешать. По мне хоть что угодно у соседей, какое мое дело? Каждый за себя думает.
Он посмотрел на Татьяну с сожалением и укором, словно она оскорбила или обидела его, и на правах гостя или младшего в этом доме он обязан смолчать, сдержаться. Только грусть в его глазах стала гуще и глубже. Она заметила этот прилив грусти и повторила:
— Нечего мешать. Будь родная какая, другое дело. — И оправдываясь за поучение, спросила: — Вот скажите, кем она вам приходится, Поля?
— Женой, — глухо ответил Дугин.
Это ошеломило ее. Татьяна думала, что он ответит: знакомой, сестрой во Христе, принимая во внимание их общие религиозные убеждения. Но женой — прозвучало почти неправдоподобно. Почему же он крадется в свой дом, к своей жене, как вор, как отверженный, как… она не смогла найти подходящего слова. Она даже присела на стул, чтобы яснее во всем разобраться.
— Как же так, Николай Михайлович?
— Десять лет прожили, — все еще глухим голосом ответил он. — Десять лет.
— И потом?
Он встал, зябко потер руки, прошел к плите. Но тут же вернулся, сел, как на допросе, когда нельзя не отвечать на заданный вопрос.
— Десять лет, — повторил снова. — А теперь вот гонит. Уходи, говорит… Видеть не желает.
— Неужели десять лет?.. — Ее захватила врасплох эта откровенность. — Беда какая приключилась или как? — Она боялась сказать: измена, может, недоверие друг к другу — в жизни чего не случается.
— А никак. По религии вышло, — сказал и вздохнул, впервые за весь вечер, словно пожалел, что проговорился. — Правильно все… как положено. Быть сему.
— Чему же, разводу?
— Мукам нашим на земле. — Но в голосе скользнули нотки наигранности, как показалось Татьяне.
— Пойдемте, — поднялась она.
— Давайте, пожалуйста, сходим, — оживился Дугин, удивительно быстро хватаясь за пальто и шапку. Он надел пальто, вынул из кармана сверток в оберточной бумаге, с заметной радостью проговорил: — Надежде. Подарочек… Раньше Поля пускала ее ко мне. Придет, бывало, посидит, поиграет, песенку споет. Так, помурлычет. А с лета запретила. Больше года — по разным домам… Бог нас рассудит. Привык я к ней, к Поле, жалко ее. И Надежда без отца живет. Не совсем по-божески, с одной стороны… если по-мирскому смотреть. Своя все-таки, кровь моя в ней.
Татьяна изумилась: девочка, оказывается, дочь Дугина! Вот уж чего никогда бы не пришло в голову.