— Вы отвлеклись, — осторожно проговорил он. — Значит, восемнадцать рублей, сто пятьдесят и двадцать пять.
— Больше не приносил.
— Вы это хорошо помните? — Понятно, не приносил, он верил ей; когда Татьяна кивнула, подтверждая, что она отлично помнит, он немедленно согласился, сказав даже: — Да, конечно.
Оказалось, что Григорий накануне ареста взял у нее шестьдесят пять рублей. Хотел ей шаль купить. Строятся они, денег в обрез, да и ходить в платке нельзя, простынешь, не доведется пожить в новом доме.
Он задал ей еще несколько вопросов, больше для формы, чем для пополнения следственного дела, считая, что ничего нового к материалам она не добавит. Григорий Высотин на допросе тоже назвал цифры, тождественные с показаниями его жены.
— Купил он вам шаль, или только пообещал?
— Нет, не купил, — сказала она.
— Куда же он израсходовал деньги?
Этого она не знала. «Вполне возможно, — подумал следователь, — что он действительно купил шаль, положил в сумку завхоза, а завхоз сбежал. Потому она и не знает. Высотин так показал».
— Я вам всю правду говорю, — заметив задумчивость следователя, она повернулась к нему, посмотрела в глаза. — Жена не станет врать на мужа. Вот ваша жена, к примеру…
Он не дал ей договорить и поспешно ответил:
— Я еще не женат.
— Не женаты? — удивленно переспросила Татьяна. — Что же вы так? Подходящую женщину не встретили?
«Чертов председатель, надо же ему…» — следователь сердито взглянул на вошедшего Афанасия Петровича. Тот опять прошел к столу, порылся в бумажках и, рассматривая их, присел на стул. Видно, председателю очень хотелось послушать допрос Высотиной.
— Не помешаю?
— Помешаете, — сердясь, ответил ему следователь.
— Может, я, примерно сказать, как знающий и известном смысле курс дела…
— Нет, не нужно, — прервал следователь. — С вами я поговорю отдельно.
Афанасий Петрович вышел.
— Он всегда такой, с заковырками? — следователь покрутил в воздухе пальцем.
— Афанасий Петрович? Ничего он, сходственный человек. А говорит действительно мудрено.
— Как он относился к вашему мужу?
— Одинаково. Премии давал, почти каждый год.
— А к вам?
— Тоже сходственно.
— Тоже премии давал?
— Когда как. Позапрошлый год наше звено вырастило на каждом гектаре по шестьсот пятьдесят центнеров кукурузы, так всем была премия.
— А прошлый год?
— По восемьсот тридцать собрали с каждого из тридцати гектаров.
— Я не об урожае, а о премии. И прошлый год дали?
— Как же, дали, дали! Телку мне правление преподнесло. Самый высокий урожай был у нас во всем районе. Раньше-то в наших краях кукурузу не выращивали, ну, так, вроде, пример, показатель для остальных.
— А кроме телки?
— По другой линии? Тоже отметили, спасибо, не забыли. Мне орден Знак Почета, как звеньевой. Я уже семь лет на кукурузе, сразу как с курсов пришла… Марусе Звягинцевой и Дарихе Аманжоловой медали…
«Сегодня мне уже не уехать, — думал следователь, — придется заночевать. С председателем поговорить надо, новый дом Высотиных посмотреть, по средствам ли они его строят… нет, в субботу не удастся закончить дело…»
На дворе стемнело, когда он дописал в протоколе опроса последнюю фразу и сказал:
— Вот здесь, в конце, вам надо поставить подпись. Сами прочтете показания или будете слушать?
Она согласилась слушать. Потом расписалась.
Мороз заметно окреп, и звон шагов раздавался так же отчетливо, как тогда утром, перед рассветом, когда участковый уполномоченный пришел за Григорием. Со дня ареста прошло три недели, но Татьяна до малейших подробностей помнила всхлип калитки, шаги вдоль ограды, уход мужа.
— Вот сюда надо свернуть, — показала она на тропку к дому. — Осторожнее, идите за мной. — Она боялась, что следователь может оступиться, набрать снегу в ботинки и галоши. Простынет еще, чего доброго, будет болеть. Такой молодой, думала она, не женатый, а уже пост занимает, дела ведет. Может, домой позвать, чаем напоить? Часа три просидели, проголодался. Умственная работа тоже изматывает организм.
«Интересно, — думал следователь, шагая за ней по узенькой скользкой тропе, — знает она или нет, в чем обвиняется ее муж?.. А что если вдруг она пригласит выпить чаю?» Эта мысль вызвала непонятное тепло и робкий стыд.
Новый дом — на две комнаты с кухней, только сложенный и накрытый шифером, еще не оштукатуренный, без полов и печей, заложенный в оконных проемах сырцовым кирпичом, — он осмотрел быстро. Собственно, смотреть было почти нечего: дом сделан лишь наполовину и, по определению строителей, — это он знал, — фундамент, стены и кровля составляют сорок — сорок пять процентов от суммы общих работ. Не больше.