— Скажу, что вы приболели, не смогли поехать. А я, мол, по соседству живу, решил поинтересоваться. По вашему желанию, понятно.
— Спасибо, Николай Михайлович, спасибо вам! — Словно гора свалилась у нее с плеч. — Какой вы добрый!
— Жаль мне вас, Татьяна Ефимовна, — сказал он с грустью, теряя выражение слащавой покорности, как несколько минут назад, когда говорил о боге. — Если разобраться, то и у вас очная ставка с жизнью получилась. По-другому чем у меня произошла, но тоже мало радости.
— Очная ставка? — переспросила Татьяна, словно впервые слышала эти слова и не совсем отчетливо понимала их значение. — Какая же у меня очная ставка? Никто меня не трогает, живу как хочу. А то что с Василием, это от меня зависело.
Короткая радость совсем померкла, когда он случайно или умышленно, предательски стал будоражить забытое:
— Народ, говорите, избирал вас депутатом своим. Беда не беда случилась, но депутат исчез, выехал. Поинтересовался кто: куда депутат девался? Нет. Хотя бы в райисполкоме. Пусть ради учета… Только разговоры, Татьяна Ефимовна, про заботу о живом человеке. И правление колхозное на таком же уровне получилось. Утверждали, поди, когда звеньевой назначали? Определенно утверждали. А сняли втихомолку… Орден имеете, тоже надо учитывать. А учли? Опять-таки нет.
— Я сама уехала! — возразила Татьяна.
— Понятно, — согласился Дугин. — Только при определенных обстоятельствах. — И свел к страшному: — Вы все о власти хорошо говорите. А что они с вами сделали?
— При чем власть? — испуганно взглянула Татьяна.
— Кто как не она ведет.
— Не-ет, Николай Михайлович, власть не трогайте! Власть ни при чем. Лишку берете.
— Кто же тогда повинен?
— В чем? Что мы сами себе места найти не можем? Мы и повинны. А власть не надо сюда подсоединять.
Так как начал, он и закончил разговор вдруг полным согласием:
— Не надо — не будем. К чему такие речи. Дело у нас впереди. Зайду я к вам загодя, как ехать соберусь. Третьего суд? Не забуду.
После его ухода на душе у Татьяны остался неприятный осадок, словно Дугин занес на сапогах что-то нехорошее, и теперь надо основательно проветривать комнату.
Весь день Надежда Прахова не замечала Татьяну. Лишь в конце смены остановилась рядом, поглядела с сожалением.
— Не пригласила или ты сама отказалась?
— Кто?
— Варвара Петровна.
Татьяна не поняла вопроса.
— В два с чем-то поезд отходит, — пояснила Надежда, показывая на стенные часы. На них было без четверти четыре. — Многие провожать пошли.
Только теперь стало ясно: Варвара Петровна уехала! Потому ее не было весь день. Потому вместо Клавдии, Насти Свистелкиной, Агнессы работали их сменщицы.
— В Иваново! — многозначительно тряхнула головой Надежда. — С Гагановой повстречается. Она у нас такая, наша Варвара.
Уехала!.. Не сказала, подумала Татьяна, совсем не слушая Надежду. Не захотела, чтобы я ее провожала. Клавдия отправилась, Агнесса, они давно с нею. А я… Назло Надежде она ответила, что сама не пошла провожать. Шесть месяцев, не шесть лет, скоро вернется.
— Может, тогда и директором станет. Такая хоть куда! — не совсем веря Татьяне, что она сама не пошла, проговорила Надежда.
Постыдилась меня, шли в голову слова обиды. За Клавдию сердится. Но боли не было, наоборот, она восприняла отъезд Варвары Петровны почти безразлично. Не Клавдия, а именно Варвара Петровна казалась ей судьей и, пожалуй, лучше, что она какое-то время не будет с ней встречаться.
Ветер лениво гнал поземку. На переезде дети сооружали снежную горку.
— Тетя Таня! — подбежал Степан. — Я вас сколько времени жду.
— Зачем?
— Отойдемте немного, — оглянулся он на ребят. И когда отошли шагов на десять, расстегнул пальто, вынул из кармана брюк записку. — Вот! — подал радостно. — А пуговица опять у меня! — На его ладони сверкнула та самая медная пуговица с якорем в центре, которую Степан отдал в день знакомства Василию, как бы в память за подаренный перочинный ножик. Увидев пуговицу, Татьяна догадалась, от кого записка, сухо сказала «спасибо» и хотела идти. Но Степан остановил ее. — Там он, — показал в улицу, — ждет вас тетя Таня. Сказал: буду недалеко от дому.
Ей не хотелось встречаться с Василием. Татьяна свернула в узкий переулок и вышла на площадь почти у автобусной остановки. Стоять на ветру было бессмысленно, к тому же Василий мог тоже оказаться на площади, увидеть ее. Когда подошел автобус, Татьяна вошла в него, села, совсем не думая куда она поедет. Ей просто надо было убить время, где-то проболтаться час — полтора. Безразличие, с каким она восприняла отъезд Варвары Петровны, стало еще как бы ощутимей; она сидела, не слыша разговоров, не замечая стуков и тряски автобуса, бездумно глядела в окно на отступающие дома, встречные машины. Кто-то сходил на остановках, кто-то садился сбоку и впереди нее, спорил с кондуктором — это шло стороной, не поддаваясь ясному восприятию. Только названия остановок — Школьная, Некрасова, Парковая, — вырывались из общей массы звуков, словно сигналы рожка стрелочника, сообщающего, что путь и дальше открыт. Таким сигналом прозвучало название остановки: «Гастроном». Но когда донеслось: «Следующая — Больница», Татьяна, еще не зная зачем, поднялась, стала пробираться к выходу. Только после этого мозг отработал: в больнице Полина, надо навестить ее. Не потому, что хотелось узнать о здоровье соседки. Это посещение тоже как бы входило в сумму обязательств перед Дугиным. Специально поехать Татьяна не нашла бы времени, ей и в голову не приходило такое.