День оказался неприемным. Дежурная няня в проходной больницы посоветовала прийти в воскресенье. Татьяна молча села на скамейку. Тишина, тепло, белый халат на няне, все это еще больше окутывало Татьяну спокойствием и, когда няня спросила, кем Татьяна приходится больной, она ответила без всякого интереса: просто знакомая.
Видно, няню удивил такой ответ, удивило то, что Татьяна не ушла сразу же, когда ей сказали, что день неприемный, а тихо села на скамейку, словно собираясь здесь, в проходной больницы, дожидаться приемного дня. Няня кому-то позвонила. Назвала фамилию больной. По односложным «да» и «нет» и заключительному «хорошо», трудно было догадаться, с кем говорила няня и что ей отвечали. Но скоро появилась сестра, снова спросила Татьяну о родственных отношениях с Полиной, дала халат и повела за собой.
Их встретил полный, медлительный в движениях и в разговоре врач, с задумчивыми темными глазами. Он тоже захотел узнать, кем доводится Татьяна больной. Ответ Татьяны, кажется, его вполне удовлетворил: соседка. Затем он расспросил Татьяну о жизни Полины, ее родне и она рассказала все, что знала. Врача заинтересовал рассказ. Он не перебивал Татьяну и задавал вопросы так осторожно, что она ни разу не подумала, надо ли на них отвечать подробно.
Врач разрешил Татьяне повидаться с Полиной в его присутствии, предупредив при этом, что болезнь еще не прошла и Полина может не узнать Татьяну. Не следует огорчаться. Она и это приглашение приняла равнодушно, не проявив ни радости, ни страха. Проходя длинным, удивительно светлым коридором больницы, Татьяна испытывала только усталость, словно она сама была больна и врач вел ее на короткое или длительное лечение.
Кажется, Полина не сразу узнала Татьяну. Когда отворилась дверь в ее палату, Полина сидела на кровати, сжимая и разжимая ладони рук. Приход людей отвлек ее от этого занятия. Она мельком взглянула на врача и пристально посмотрела на Татьяну. Потом отвернулась, поправила рукой подушку, поднялась. У нее был вид человека, обвиняемого в преступлении, которого он никогда не совершил. При этом человек никак не мог доказать свою невиновность, оттого смирился, смотрел на других без надежды на помощь. Татьяну поразил ее спокойный усталый взгляд, взгляд обреченной, терпеливо ожидающей исполнения приговора. Затем в глазах Полины мелькнуло что-то просящее. Она подошла к Татьяне, нерешительно прикоснулась к руке.
— Где Надя?
— Дома она, — поспешила ответить Татьяна.
— Дома, — повторила Полина, косо взглянув на врача.
— Ничего она, Надя, — добавила Татьяна, лишь бы не молчать под пристальным взглядом Полины. — Здорова, бегает.
— Бегает… ты приведи ее ко мне, посмотреть хочу.
— Ладно, приведу, — согласилась Татьяна. — Большая она, чего не привести.
— Большая… — она словно с трудом осмысливала слова, но отвечала правильно. — Пусть наденет платье со цветочками… в котором маленькая бегала.
— Скажу ей.
— Береги ее, — Полина нахмурила брови, — пусть не выходит на улицу. Утонуть может. Воды-то кругом…
Врач шепнул Татьяне:
— Пойдемте, довольно.
Но Полина успела взять ее за рукав:
— Береги, — заговорила торопливо, — не пускай к отцу… ни к кому не пускай. Я вчера велела тебе…
— Больная! — громко проговорил врач, заставив Татьяну вздрогнуть от неожиданности. — Ложитесь в постель.